Dreamers — Welshly Arms

Четыре часа спустя

В эту могильную плиту можно смотреться как в зеркало. Девушка на черном граните один в один на меня похожа. Или, скорее, я похожа на нее. Прямой нос. Губы, со знакомой полуулыбкой — я теперь тоже так умею. Ее волнистые волосы длиннее моих, но должны же мы с сестрой хоть как-то отличаться.

Владивосток не часто радует жителей хорошей погодой, но сегодня сделал подарок. Один из многих ко дню нашей свадьбы, некоторые еще даже не открыты. Но они вряд ли затмят тот, что сделала мне Ри. И я сейчас даже не о платье, в котором я, не боясь испортить ткань, сижу на плитах у ее могилы.

«Оно твое, Ли, можешь делать с ним всё, что захочешь, — усмехается сестра, но тут же становится серьезной: — Ты меня простила?»

Простила, конечно. И даже признала, что будь я на Ринкином месте, поступила бы так же. Не удержалась бы и воспользовалась шансом отомстить и заставить страдать человека, лишившего меня жизни, в которой ждало столько интересного, важного и счастливого.

Хорошо рассуждать о мести со стороны. Давать советы о том, что нужно «простить и отпустить». Но месть — это не про мудрость, это про боль. И когда ты теряешь всё, что у тебя было, мудрость становится роскошью, которую ты не можешь себе позволить. Просто хочешь, чтобы боль прекратилась. Месть иногда даёт это облегчение, но оставляет внутри шипы, как напоминание о пережитом. Она действительно меняет людей, а любовь — единственное, что способно изменить нас обратно. Если мы готовы рискнуть и поверить, что нас могут принять такими, какими мы стали.

— А ты, Ри? — спрашиваю я, глядя на высеченное в граните фото через хрусталь бокала с шампанским. — Ты простила меня?

Вороны расселись на ветках деревьев безмолвными зрителями. Оценивают сверху — есть ли чем поживиться, но я не принесла с собой ничего, кроме бутылки шампанского, двух бокалов и букета невесты, категорически отказавшись бросать его в толпу гостей. Есть лишь одна кандидатура, которой он предназначен, но она навсегда останется незамужней.

Цветы заказывала Лера, каким-то образом догадавшись, какие именно нужны. Голубые и розовые розы Ринкиного любимого цвета. Сегодня я закрыла все гештальты. Свои и чужие. Сейчас букет стоит в той самой вазе, куда я обычно приношу цветы, а рядом — полный бокал с искрящимися на солнце пузырьками.

«И я простила, — отвечает сестра. — А все мои обиды на невнимание и недомолвки теперь кажутся детскими и глупыми».

Мне тоже. Как бы мы не отдалились друг от друга перед гибелью Ри, мы всё равно остались сестрами. Это была просто эмансипация перед ее несостоявшейся свадьбой, и очень жаль, что всё закончилось именно на ней. Жизнь как лоскутное одеяло, где каждый период — новый отрезок яркой ткани. В каждом кусочке рядом с нами новые люди и сами мы тоже зачастую новые. Мы не знаем когда начнется следующий отрез и каким он будет, но в одном я уверена: в том, где Ри была рядом со мной, мы любили друг друга и поддерживали, несмотря на секреты. Были половинками чего-то важного целого и правильного.

«У тебя теперь другая, новая половинка».

Она Семенова имеет ввиду. Мы не сговариваясь сбежали с собственной свадьбы, не дожидаясь окончания банкета. Гости продолжат веселиться без нас. Папа неожиданно нашел общий язык с Куприным и еще до нашего отъезда увлеченно обсуждал перспективы открыть новый отель сети в игорной зоне. Они — единственные, кого Костя предупредил о нашем побеге, пока я возвращалась, чтобы взять шампанское, бокалы и букет.

Мне удалось уломать Семенова расстегнуть наручники во время церемонии, чтобы не вызывать лишних вопросов у регистратора, но он категорически отказался возвращать их Мищенко. Не уверена, что хочу знать, для чего они ему пригодятся. В дополнение к привычным клятвам Костя шепотом пообещал никогда больше меня не отталкивать и никуда не сбегать, а ещё — улыбнулся, впервые с момента трагедии.

У него теперь другая улыбка, новая — усталая, но теплая и спокойная. От нее тает напряжение в линии плеч, разглаживается складка между бровей, а уголки губ поднимаются медленно, неуверенно, словно Семенов сам еще не решил, имеет ли право улыбаться.

Сейчас он ждет за оградой, предоставив нам с Ариной возможность поговорить наедине, потому что большая часть разговоров всё равно о нём. Если бы Ри не погибла, мы с Костей вряд ли когда-нибудь встретились бы. Каждый из нас жил бы дальше и остался прежним, но судьба зачем-то столкнула нас, объединив для нового периода в новый лоскуток одеяла.

«Если людям суждено встретиться, они встретятся», — произносит Арина и луч света падает на надгробие так, что блик делает улыбку шире.

Сестра знает нас обеих настолько хорошо, что без труда выбрала не только фату и платье, но и мужчину — особенного для меня. Сегодня в ЗАГСе я получила ответы на все вопросы, но одна мысль все еще не дает покоя.

«Ты переживаешь, что вынудила его на тебе жениться?»

— Не совсем, — повернувшись в пол оборота, проверяю, действительно ли Семенов меня не слышит. — Просто, когда то же самое провернул Князев, это выглядело красиво и логично, он же мужчина и проявление инициативы в таком вопросе как свадьба похвально и правильно, а у нас…

«Тебя так сильно волнует чужое мнение?» — удивляется Ри.

Чужое мнение меня больше не волнует. Совсем. Даже если мы с Семеновым всё ещё худшее из клише. Даже если обстоятельства сегодняшней свадьбы будут припоминать нам до конца жизни.

— Чужое — нет, — уверенно отвечаю я и делаю из бокала большой глоток. — Только его.

«Если так, то ты должна понимать о Косте еще одну вещь. Не случись год назад того, что случилось, он давно женился бы на тебе по собственной инициативе, плюнув на требование нашего отца близко к тебе не подходить, на коллег, работу и возможно даже твоё сопротивление. Но после трагедии всё изменилось. Он перестал считать, что тебя достоин, но ты сегодня доказала ему обратное».

Пузырьки шампанского щекочут язык, оставляя привкус яблока и меда. Оно растекается в солнечном сплетении приятным теплом и помогает окончательно отпустить тревогу о прошлом, которое мне уже не изменить и будущем, которое всё ещё туманно-неопределенное.

«Костя останется с тобой, а меня отпусти», — просит Ри, когда я доливаю в опустевший бокал еще немного.

Я ждала этой просьбы, но глаза всё равно застилает пеленой слез. Больше не будет в моей голове ее голоса, не будет дурацких советов и мудрых наставлений, но теперь рядом со мной есть тот, кто поможет заполнить эту пустоту, поэтому как бы мне ни хотелось уговорить сестру остаться, я выполняю обещание.

— Иди. Но когда-нибудь мы обязательно встретимся.

Хочется верить, что где-то там, куда души отправляются после смерти, мы еще сможем поговорить. Мне ведь и без того страшно повезло: не каждый имеет возможность в последний раз сказать тому, кто навсегда ушел, как сильно его любил. И я говорю. Много-много раз, пока не перестаю ощущать присутствие Ри в своей голове. Она уходит. На этот раз навсегда.

Костя тут же оказывается рядом, словно тоже каким-то образом ощутил момент ее исчезновения. Подает руку, помогая подняться с плит, и прижимает к себе. Гладит по подрагивающей спине, целует мокрые от слез щеки, растирает ладонями плечи, открытые платьем:

— Ты совсем замерзла, Мальвина.

Я понемногу успокаиваюсь, часто дышу, уткнувшись в его расстегнутый ворот. Согреюсь в машине. Семенов и сам в рубашке, но солнце светит совсем по-весеннему. Блики сотен солнечных зайчиков разбежались от каждой грани огромного сапфира на моем обручальном кольце по отполированному граниту памятников.

— Поехали, — прошу я и отстраняюсь, чтобы допить остатки шампанского и разбить бокал — на счастье. С кладбища все равно ничего нельзя уносить с собой.

Второй бокал остается полным у надгробия, имя на котором почти моё, с разницей всего в одну букву. В моей душе никогда не вырастут одуванчики, но, кажется, расцветают розы. Розовые, как у шиповника Мартин Фробишер. Такие же, какие я буду приносить сюда столько, сколько сама буду жить.

Не оглядываюсь, когда мы идем к припаркованному у ограды кладбища Гелендвагену. Я еще не раз вернусь сюда, но остаток сегодняшнего дня только наш. Костя держит меня за руку, поглаживая большим пальцем центр ладони, внутри искрят пузырьки шампанского, и мне как никогда хорошо и спокойно.

— Давай ключи, — вздыхает он, останавливаясь у пассажирской дверцы. — Не сядешь же ты за руль в таком состоянии.

Не уточняю, в каком таком состоянии. Сознание непривычно ясное и чувствую я себя почти трезвой. Но Костя, исполняя данное мне обещание, сегодня не пил вовсе. Да и вообще, его желание снова сесть за руль я поддерживаю обеими руками, поэтому ключи отдаю и когда Семенов открывает передо мной дверь, покорно устраиваюсь на пассажирском.

— Куда теперь? — интересуюсь я и, скинув не самые удобные туфли, поднимаю ноги на приборную панель.

— Домой, — коротко отвечает он, заводя мотор. — Проиграл Малинину в умении вести переговоры и медового месяца у нас не будет. Но у нас есть неделя, и я не хочу терять ни секунды.

Вот, значит, о чем он с отцом перед нашим побегом разговаривал. Время — самый ценный ресурс, особенно с теми, кто дорог. Неделя — это тоже неплохо, и я уже представляю, как на эту неделю мы отключим телефоны и будем только вдвоем. Но то, что будет после, остается загадкой.

— А потом?

— Вернемся в Меркурий. — Семенов поворачивает руль, выезжая на главную дорогу. — Московский отдел безопасности ужасен. Да и с выводом средств на оффшорные счета еще разбираться и разбираться. Если поможет Дэн, мы вернем их назад.

Значит Костя остается. Самое удивительное: уговорила его не я, а папа. Уверена, отец преследовал собственную выгоду, но я всё равно впервые настолько искренне ему благодарна, а работа в Меркурии еще никогда не казалась мне настолько привлекательной.

Остался еще один гештальт. Последний. Вытащив из-за солнцезащитного козырька визитку с улыбающимся псом на одной стороне и контактами питомника на другой, я пару минут задумчиво верчу ее в руках, а потом прошу Семенова по пути заехать на указанный адрес.

— Это недалеко, здесь, на Океанской.

— А что там? — любопытствует он, не сводя внимательного взгляда с дороги перед собой.

— Сюрприз.

Ринка намекнула, что когда-нибудь у нас с Семеновым будут дети, но я не решилась уточнять, когда и сколько. Пока не готова его с кем-то делить, но сейчас ничего не мешает нам завести собаку. Возможно, даже не одну. Не стаю мушкетеров, как у Ираиды Сигизмундовны, а, скажем двух, чтобы им не было скучно.

— С некоторых пор я стал опасаться твоих сюрпризов, Мальвина, — усмехается Костя, а я, поправляя сбившийся подол платья, смеюсь в голос:

— Ну признай уже, что хотя бы сегодня мне удалось тебя удивить!

— Более чем, — кивает он и сверяется с навигатором, чтобы не пропустить нужный поворот.

Впереди у нас неделя и я собираюсь прожить ее по прошлогоднему сценарию, когда мы не могли расстаться ни на секунду, постель была круглосуточно не заправлена, а на еду и сон из-за поцелуев и разговоров не хватало времени. Только на этот раз мы не расстанемся в последний день, а останемся вместе с ответственной миссией прожить то, что не успели и не сумели другие. Ри и Арсений. Куприн и Доронина. Нас ждут успехи и ошибки, взлеты и падения. Но что бы там ни было впереди, мы справимся, пока смотрим в одном направлении и понимаем друг друга.

Надеюсь, он не снял мою гирлянду на окне спальни.

— Не смог бы, даже если бы захотел, — отвечает Семенов, сворачивая к питомнику.

Обручальное кольцо на его руке — то самое, что осталось от моего кулона, с гравировкой на внутренней стороне. Костя ведет машину правой, а левая на подлокотнике сжимает мою. Он принял себя таким, новым несколько часов назад, в маленькой комнате ЗАГСа, когда помогал мне надевать платье. Внешне ничего в нем не изменилось, но каждое прикосновение теперь ощущается иначе. К нему даже прежний черный юмор, позволивший на банкете отпустить пару шуток про «руку и сердце», почти вернулся. Семенов достаточно наказывал себя за то, в чем объективно не был виноват. Хватит.

Солнце клонится к закату, делая золотыми крыши двухэтажек, оконные стёкла, лица прохожих и непослушную прядь Костиной челки, снова упавшую на лоб. В машине тепло и тихо.

Мир продолжает вращаться. Мы — часть этой весны и часть друг друга. Сейчас и всегда.

Пришло время быть счастливыми.

Вместе.

4.08.2026