Skyfall — GMPresents Jocelyn Scofield

Звонок в дверь взрывает тишину и такую желанную пустоту, в которую я провалилась вчера вечером, втайне желая никогда оттуда не возвращаться. С тех пор, как Ринки не стало, у меня вообще не бывает гостей, поэтому звон кажется непривычным и неправильным, словно откуда-то из другой реальности. Параллельной вселенной, в которой я не нелюдимая, а гостеприимная, как моя погибшая сестра. Сегодня утром я точно спала бы еще, но звук слишком громкий, еще и дополнен стуком, настойчивым и уверенным — явно мужским.

На часах шесть утра, и я никого не приглашала. Весьма невысокого мнения об умственных способностях и воспитании тех, кто заявляется в такую рань, поэтому накрываюсь подушкой. Тактика танатоза[1] неплохо срабатывает у опоссумов и ужей. В надежде, что неожиданный и невоспитанный посетитель, не дождавшись ответа уберется восвояси, притворяюсь дохлым опоссумом еще минуты две, но это не помогает.

За эти минуты сознание успевают настигнуть воспоминания о событиях вчерашнего дня. Они полностью разгоняют остатки сна, поэтому приходится признать, что тактика не сработала и, отбросив подушку, нехотя подняться с кровати.

Квартира тонет в сером рассветном полумраке, пока я босыми ногами шлепаю в прихожую. Стараюсь не пересекаться взглядами с отражением в зеркале. И так знаю, что выгляжу так же помято, как себя чувствую. Щелчок замка, и мы с Семеновым смотрим друг на друга, разделенные дверным проемом. Так и знала, что это будет он: консьержка не пропускает чужих, а этот мужчина имеет суперспособность быть своим везде, где ему вздумается.

— Ты обещала написать, — произносит он, не решившись комментировать мой внешний вид.

— Обещала написать… — приходится откашляться, потому что в горле словно провели наждачной бумагой. — Обещала написать, если все нормально.

А всё совершенно ненормально. Чувствую себя так, словно всю ночь безбожно пила. Голова мутная и тяжелая. Хочется прислониться к косяку и прикрыть опухшие от слез веки, но я заставляю себя стоять ровно. Не хочу, чтобы Семенов меня жалел. Не хочу, чтобы видел меня такой: побежденной, сдавшейся и растрепанной. Терпеть жалость не могу и, видя ее в Костином взгляде, злюсь. Раздраженно бросаю:

— Зачем ты приехал?

— Пуговицы, — в руках Семенова одежный чехол, который я, засмотревшись на Костю, сразу не заметила. — Сегодня мой последний рабочий день, а у нас с тобой договор.

Знаю, что это манипуляция, но раздражение спадает. Я отступаю назад, пропуская незваного гостя в квартиру. Уверена, он справился бы с пуговицами сам, так зачем всё-таки заявился? Неужели и правда переживал из-за того, что вчера я ничего не написала?

Вместо того, чтобы с порога стягивать светло-голубой лонгслив и приступать к исполнению нашего договора, Семенов вешает чехол в прихожей и разувается.

— Тебе лучше умыться, Мальвина, — невозмутимо отвечает он на мой вопросительный взгляд. — И одеться. Я, конечно, тороплюсь, но не настолько.

Приходится скосить глаза на отражение в большом зеркале, всего на секунду — лишний стресс сейчас ни к чему. Съехавшей на одно плечо мятой блузки, край которой заканчивается слишком высоко, чтобы прикрывать бедра, беспорядка в волосах, потеков туши и до крови искусанных губ достаточно, чтобы я признала Костину правоту и спустя пару секунд исчезла в ванной, где свет ярче, а зеркало — еще беспощадней.

Ну вот надо же было Семенову приехать так невовремя? Он не так часто видел меня по-настоящему красивой, чаще наоборот: больной, заплаканной, грязной, только что выбравшейся из могилы или чудом избежавшей смертельной опасности. Немудрено, что Костя мечтает от меня избавиться и найти кого-то менее проблемного. Но пока он здесь, я, стоя под душем, одновременно чищу зубы и стираю остатки вчерашнего макияжа, которые не смыло реками слез.

Они высохли, но разлад и апатия не исчезли. Я теперь как первый Меркурий до реконструкции: всю мебель вынесли, а со стен содрали обои, оставив лишь пыль, эхо и скрип половиц. Теплые капли стучат по плечам и стекают с волос, унося в слив остатки сонливости. Вчера я отказалась от дурацкой идеи со свадьбой, но может, если Семенов пришел сам, он передумал уезжать и ему просто нужен повод остаться?

«Ничего он не передумал, — хмурым голосом Арины звучит в голове, и я кривлюсь. — Всё по-прежнему зависит от тебя».

— А я по-прежнему на тебя злюсь, Ри! Поэтому иди ты знаешь куда со своими советами⁈

Она знает и исчезает, но всё еще где-то рядом. Я ощущаю ее невидимое присутствие. Кажется даже, будто близняшка с копной розовых волос отражается в зеркале вместо меня, намекая, что идея уехать в дурдом не так уж плоха.

Надевать вчерашнюю блузку не хочется, поэтому я накидываю халат и выхожу, на ходу промокая волосы полотенцем. Халат тоже Ринкин, розовый. Я перестала носить ее вещи, но для него отчего-то сделала исключение и сейчас нацепила назло, в отместку за то, что сестра так долго держала меня в неведении и мстила Фомину с моей помощью. Но она никак на мою шпильку не реагирует, а я слишком быстро отвлекаюсь от мыслей о Ри, уловив аппетитные ароматы из кухни.

Пахнет крепким кофе и хлебом, до хруста подогретым на гриле. В кухню приходится пробираться на цыпочках, потому что поверить в происходящее сложно: слишком уж оно нереалистичное. Боюсь лишним шумом разрушить момент, который сознание уже запечатлело в памяти и сложило в отсек с воспоминаниями, которые я когда-нибудь буду бережно доставать и с придыханием разглядывать.

Семенов. Готовит. Завтрак. Для меня. Как раньше. Кажется, в таких случаях нужно себя ущипнуть, но я просто стою у Кости за спиной и завороженно им любуюсь, стараясь не поддаться желанию подойти ближе и обнять — когда-то мне было такое дозволено. Сейчас — вряд ли.

— Подай трюфельное масло, Мальвина, — не оборачиваясь, отвлекает от размышлений Семенов и продолжает размешивать содержимое сковороды. — Видел его в шкафу над раковиной.

Долго же я приводила себя в порядок, если он успел провести здесь обыск. Но Костя вообще смотрится на моей кухне так гармонично, словно это я у него в гостях, а не наоборот. Обнаружив в шкафу маленький бутылек с маслом, подаю ему вместе с вопросом:

— С каких пор ты пристрастился к кулинарным экспериментам?

Когда мы познакомились, Семенов умел готовить всего пять блюд, и ни в одном из них трюфельного масла отродясь не водилось. В период нашей недолгой совместной жизни, всё, что я готовила, Костя относил к экзотике. Но сейчас, с любопытством выглядывая из-за его плеча, я вижу в сковороде обычный скрэмбл. Ладно, не обычный — скрэмбл Семенов готовит лучше, чем повара некоторых мишленовских ресторанов.

— Ни с каких. — Он убавляет огонь и с ювелирной точностью отсчитывает капли масла. — Попробовал во время реабилитации в Сеуле и мне понравилось.

Костя добавляет соль и перец, посыпает скрэмбл мелко натертым пармезаном и аккуратно выкладывает на поджаренные тосты. Делать это с протезом — то еще испытание, но зная, что помощь Семенов не примет, я не вмешиваюсь и сажусь за стол.

— Вчера, — произношу я, отводя взгляд от его обтянутых тонкой тканью лонгслива мышц. — Чем всё закончилось? Что… с Олегом?

Я не могла не спросить, но кажется сформулировала вопрос неправильно. Костя хмурится на секунду, но потом удивленно поднимает брови:

— Переживаешь за него? — Расставив тарелки на столе, он садится напротив.

Я со вздохом опускаю взгляд. Вчера обсуждать факт моей связи с Фоминым было несподручно, зато сейчас, за завтраком, в залитой первыми лучами рассвета кухне, кажется, в самый раз. Не хочу оправдываться, но догадываюсь, кем Семенов меня считает. Возможно, он прав. Не дождавшись ответа, Костя продолжает:

— Он в относительном порядке. Сломал руку, пытаясь выпрыгнуть из окна, и сейчас в больнице. Тетерин задержал его по девяносто первой[2], а после обеда суд изберет заключение под стражу и отправит Олега в изолятор.

Откусив от сэндвича, он невозмутимо жует, а я откашливаюсь, пытаясь избавиться от неприятного кома в горле. Двадцать четвертое апреля могло стать днем нашей с Семеновым свадьбы, а станет днем, когда Фомин попадет в изолятор. Справедливость восторжествовала, чем не повод для триумфального ликования? Тогда почему мне так паршиво?

— Как папа это воспринял? — не сумев скрыть меланхолию в голосе, я тоже откусываю от брускетты.

Корочка теплого хлеба с хрустом ломается во рту, и я прикрываю веки от удовольствия. Скрэмбл шикарен: нежный, кремовый, маслянистый, с тонким привкусом трюфельного масла. Сырная стружка тает на языке, добавляя приятную ореховую горчинку. С тех пор, как я стала взрослой и самостоятельной, всего два человека готовили мне домашние завтраки и этот, определенно, лучший.

«Надеюсь, ты говоришь это не специально для того, чтобы меня задеть!» — комментирует Ри, но я оставляю реплику без внимания, переключившись на Костин ответ:

— Мы долго разговаривали вчера после того, как всё закончилось. — Сделав глоток из кружки, Костя задумчиво покачивает ее в руках: устраивает внутри небольшую бурю. — Владимир отошел от шока и даже по-своему доволен. Он наконец нашел и того, кто тянул Меркурий на дно, и организатора убийства своей дочери.

Внутри меня тоже буря. Хочется спросить, что папа думает о том, кому обязан столь неожиданными находками, но я молчу. Это волновало меня вчера, когда я собиралась замуж за Костю, а сейчас, такое знание только лишний раз расстроит нас обоих. Поэтому остаток завтрака проходит в тишине. Лишь убирая тарелки в посудомойку, я сдержано благодарю Костю за завтрак.

— Всего один, — криво усмехается он, а солнечные лучи золотом путаются в его волосах. — Это тебя нужно благодарить за завтраки, которые ты готовила для меня в Меркурии.

От волнения тарелки едва не выскальзывают из рук, и я оставляю их на столешнице от греха подальше. С трудом пытаюсь сохранить на лице равнодушное выражение, но получается плохо:

— Значит, ты знал? И давно?

— С первого дня. — Усмешка исчезает с его губ, а во взгляде появляется что-то теплое, искреннее, чему я не могу подобрать определения. — Боялся, если скажу, ты перестанешь. Спасибо, Мальвина.

От услышанного снова хочется расплакаться. Трепещущее в ненужной надежде сердце успело разобрать в словах косвенное признание, что эти несколько недель Косте было со мной хорошо и он не захочет уходить. Вот только ничто не мешает ему сказать об этом прямо. Отворачиваюсь к посудомойке, скрывая непрошенные чувства, а слезы, подступившие к глазам, так и остаются где-то под веками.

Судя по шагам за спиной, Семенов уходит переодеваться, и я, наконец, спокойно выдыхаю. Для чего бы он ни приходил сегодня, делать этого не стоило. Это утро навсегда останется на сердце незаживающим шрамом. Я ведь наш завтрак теперь до последнего вздоха вспоминать буду. Провожу ладонью по лицу, стирая одновременно досаду и усталость.

Весь этот месяц я всё делала не так. Не сказала и не сделала чего-то по-настоящему важного. Ничего не изменила. Не справилась. Вместо того, чтобы рискнуть сделать последний рывок, обессилела и сдалась. Самой тошно от собственной слабости, но принять поражение в моем случае, когда на борьбу больше нет сил — объективно самое правильное из решений. Иногда лучше перестать биться о закрытую дверь до того, как окончательно разобьешь голову.

Поэтому на появление в кухне Семенова в расстегнутой рубашке я реагирую почти безразлично. Вытираю о полотенце руки и тянусь к пуговицам, приказав себе не думать о нем, больше ни на что не надеяться и в идеале не дышать, чтобы аромат метели, сандала и дыма не сбивал с толку. Но он сбивает, пробирается в легкие, сводит с ума. Зажмуриться бы, чтобы не смотреть на жилистую шею с темной полосой от сорванной цепочки, но я просто упираюсь невидящим взглядом в Костино плечо, избрав его наиболее нейтральной и не почти не беспокоящей частью тела.

Пальцы все равно дрожат и не слушаются. Злосчастная пуговица на вороте снова и снова выскальзывает, не собираясь поддаваться. Словно это не у Семенова протез, а у меня, причем вместо обеих рук. В очередной раз упустив пуговицу, я чертыхаюсь, и Костя осторожно поднимает мое лицо за подбородок, заставив на себя посмотреть.

Зря это он. Слёзы снова застилают глаза, и я тону в его взгляде как в бездонном озере. Но и с Семенова слетает маска бесстрастности. Хрупкий лед самообладания расходится паутиной трещин, сверкающей и поразительно красивой, а мы оба одновременно без сопротивления идем ко дну.

— Не могу, — обессиленно шепчу я, отводя взгляд, и эти слова вообще не про пуговицы.

Колени подкашиваются. Я делаю шаг назад, упираюсь спиной в столешницу. Костя мгновенно оказывается рядом, придерживает за талию. Склоняется ниже, выдыхает:

— Я тоже. — И ведь он тоже сейчас не про пуговицы. — Хочешь, чтобы я ушел?

Качаю головой. Мало того, что хрипловатый голос полностью выжигает остатки разума, так еще и вопрос донельзя идиотский. Видит же, что хочу я совершенно другого. Хочу, чтобы Семенов остался и вообще никогда-никогда никуда не уходил. Но я слишком разбита и расстроена, чтобы его переубеждать, а усталость намертво въелась в каждую клетку. Костя слишком хорошо понимает меня, чтобы этого не замечать. И он замечает. Произносит тихо:

— Я рядом.

Семенов не добавил слов про «сейчас и всегда». Не стал лгать. Широкая ладонь поднимается выше по позвоночнику, обжигая сквозь халат, тяжелеет достигнув плеча. Я окончательно перестаю соображать и ощущаю себя безвольной куклой в Костиных руках. Слишком много тактильности для одного утра. Лимит превышен. И я сама неосознанно тянусь к Семенову, желая быть еще ближе, закрываю глаза, бормочу еле слышно:

— Зачем ты пришел?

Это по-настоящему важно. Если он уже пересилил себя, выбравшись за невидимую стену, значит ничто не мешает остаться, разве нет? Костя оставляет мой вопрос без ответа, словно я могу догадаться сама. Но я не в том состоянии, чтобы до чего-то догадываться. Мозг вообще работает на один процент из ста, планируя вскоре окончательно отключиться. Думать и принимать решения за него будет тело, оно только этого и ждет.

В груди трепещет и потрескивает жар, сильнее, чем в пылающем калининградском офисе. Когда Костя бережно ведет своими губами по моим — дает последний шанс передумать, я отвечаю — целую его в ответ. Дыхание тяжелеет. Я растворяюсь в моменте, стараясь не думать ни о прошлом, ни о будущем. Могу ощущать лишь руки на моем теле, вдыхать метель и сандал, слушать ритм сердца, глухой и частый, совсем рядом. Бум. Бум. Так похоже на бой невидимых часов, предупреждающих о приближении катастрофы. Напряжение искрит в сгустившемся воздухе. Низ живота томительно сводит, и я полностью отдаюсь моменту. Растворяюсь, как густой и сладкий мед в горячем кофе.

Костя гладит мои волосы, скользит пальцами по щеке и, не прерывая поцелуя, усаживает на столешницу. Резко вклинивается между ног, не оставляя между нами свободного пространства. Дышит часто и горячо. Вторгается языком в мой рот слишком требовательно для случайного, мимолетного и несущественного поцелуя. Запрокинув голову, отстраняюсь, чтобы с насмешкой произнести:

— Ну же, давай, скажи, что это ничего не значит!

— Не скажу, — усмехается он одними губами. Взгляд остается серьезным и затуманенным. — Ты всегда будешь значить для меня слишком много, Мальвина.

Это признание льстило бы, если бы по-настоящему имело вес. А пока оно остается просто словами — злит и даже немного отрезвляет. Придаёт сил, чтобы вынырнуть из водоворота чувств и задать вопрос:

— Тогда какого черта ты уходишь, Семенов? — тяну я, позволяя боли просочиться в голос. — Зачем мучаешь нас обоих?

Он тоже трезвеет. В серо-голубом омуте глаз одновременно появляются осмысленность и глухая досада. Под кожей гуляют желваки, а линия губ становится жестче. Знаю, что он скажет, но какая-то мазохистски настроенная часть меня хочет, чтобы Костя произнес это вслух. Некоторые ответы даются слишком тяжело. Мы знаем, какую цену придется заплатить за то, чтобы их принять. Отдать надежду и веру. Вдребезги разбить остатки иллюзий. А взамен получить тяжелую и горькую правду.

— Потому и ухожу, Мальвина. — Костя гладит меня по щеке, чтобы смягчить ранящие слова, но это не помогает. — Не хочу, чтобы мы оба страдали от неоправданных ожиданий и ложных надежд.

В нашем случае ответ — не освобождение, а приговор. Сожаление растекается по нёбу неприятной пленкой, сменив послевкусие сладкого поцелуя металлическим привкусом крови, как после удара и я зажмуриваюсь, по-детски желая сбежать от неприятной реальности: притвориться, что всё происходящее — не со мной.

Костя прижимает меня, тяжело втягивает воздух у виска, словно тоже не может надышаться. Бережно гладит своими губами мои, проникает в рот. Втягивает язык и ласкает своим. Путает в волосах теплые пальцы правой руки и жесткие левой. Снова становится моим обезболивающим. Универсальным. Лучшим из существующих.

Хорошо, что я не застегнула пуговицы. Так легче дрожащими руками стягивать с Кости рубашку, чтобы швырнуть ее на пол. Обнаружив, что под розовым халатом на мне ничего нет, Семенов рвано выдыхает и медленно тянет за края, освобождая плечи и грудь. Это ведь тот самый халат, что был на мне в ночь, когда Тихомиров чуть меня не убил. Или я чуть не убила его. Неважно.

Важным осталось лишь то, что было после, между мной и Семеновым. Но теперь, кажется, круг замкнулся. Воспоминания — их оказывается неожиданно много — сыплются с грохотом камнепада. Как же много мы успели пережить вместе за короткий срок нашего знакомства! Семенов прав: теперь, даже будучи порознь, мы будем значить друг для друга слишком много. Вот только это никак не влияет на его желание уйти.

Халат держится лишь благодаря туго завязанному на талии поясу и я бесстыдно откинув голову, подставляю под поцелуи шею, ключицы и грудь. Запускаю пальцы в Костины волосы, завороженно вожу ими по короткой окантовке на шее, опускаюсь к плечам и упругой груди с окаменевшими мышцами, к напряженному рельефу на животе. Чувствую его кожей, впитываю каждым вдохом.

— Хочу тебя, — шепчу в его губы. Голос сел от желания. Развожу бедра еще шире. Между ними горит и пульсирует так, что я готова взорваться от одного прикосновения. Мои ладони спускаются еще ниже, чтобы окончательно освободить Семенова от остатков одежды. Я ведь тоже нужна ему, несмотря на все преграды, которые он выстроил между нами. Сильно. До дрожи в мышцах. Прошу с такой мольбой, чтобы у него даже мысли отказать не возникло: — Сейчас. Пожалуйста.

Семенов не отвечает. Проводит пальцами между моих разведенных ног, убеждаясь, что я не нуждаюсь в прелюдиях, но остро нуждаюсь в нем самом. Выгибаюсь от этого прикосновения, протяжно выдыхая, а Костя, с шумом втягивает воздух у виска и резким толчком заполняет меня.

Стон удовольствия вызывается из груди, и я закрываю глаза, погружаясь в пьянящее безвременье, в котором Костя становится для меня центром Вселенной. Только его руки и губы, только жар его тела, только его частое дыхание в унисон с моим. Он двигается плавно, проникает до упора, задевает самые чувствительные точки моего тела и оставляет отпечатки каждым прикосновением, зная, что каждое я запомню. Я тоже оставляю следы ногтями на его плечах и лопатках, неосознанно впиваюсь зубами в солоноватую кожу на шее и плечах. Хватаюсь за широкие плечи, позволяя ему проникать глубже. Захлебываюсь ощущениями, яркими и ослепительными, как вспышки фейерверков.

Костя входит жестче и двигается быстрее. От нового глубокого толчка низ живота пронзает волнами удовольствия, мышцы сокращаются в эйфории, но именно в этот момент виски обжигает мыслью: Семенов знал, что так будет. Знал, что я не просто впущу его, но и не сумею перед ним устоять. Он не успокоить меня пришел. Не желая, чтобы мы сухо и по-деловому навсегда расстались в офисе Меркурия, словно чужие друг другу люди, Костя пришел попрощаться. Всё, что сейчас между нами происходит — в последний раз.

Дрожь всё ещё сотрясает тело, но эйфория смешалась с горьким и жгучим отчаянием, а слезы царапают нижние веки. Я не могу их сдержать и крупные горячие капли стекают по щекам, обгоняя друг друга, катятся по шее, изгибают траекторию на ключицах и теряются на груди, заставив Семенова замереть:

— Я сделал тебе больно?

Голос такой низкий, тихий и хриплый, что в груди всё переворачивается. Всхлипываю. Сделал, но совсем не так, как думает. Каждый раз, отталкивая меня, Семенов кромсает сердце на части, но когда он окончательно исчезнет, от меня тоже ничего не останется. Слова застревают в горле. Получается только качнуть головой и нырнуть в новый поцелуй. Нашей близости так и не суждено избавиться от соленого привкуса и горечи скорой разлуки.

Из-за нее я еще сильней, до боли нуждаюсь в Косте. Если сейчас наш последний раз, значит нечего беречь. Я могу отдавать себя без остатка. Это наш личный последний день Помпеи: землетрясение, обжигающий жар лавы и смерть под пеплом. Меня устраивает такой сценарий.

Обнимаю Костю за плечи, прижимаясь к раскаленному телу, целую полыхающую кожу на его выступающих ключицах. Плачу, но, подстраиваясь под выбранный Семеновым темп, стремлюсь навстречу каждому его движению. Шумное дыхание заполняет кухню. Костя снова целует мои скулы, щеки и губы, собирая с них слезы. Ловит мои всхлипы, стоны и имя, которое я шепотом повторяю в такт. Увеличивает темп, терзая глубокими и резкими толчками. Наслаждение струится по венам вместо крови. Тело сладко ноет в предвкушении долгожданной разрядки. Мы оба на грани. Я вонзаю ногти в широкие плечи и сильнее сжимаю бедра.

— Лина, — хрипло выдыхает Костя и удовольствие, искрами прокатившись по позвоночнику, вспышками жара разливается по телу с каждым из финальных толчков.

Эти волны одновременно мои и его. Шепча друг другу что-то бессвязное, бессмысленное, но очень важное, мы выпадаем в какой-то параллельный мир. Общую на двоих невесомость, уносящую нас обоих потоком сладкого безумия. Последнюю, перед тем, как от «нас» останутся лишь воспоминания, навсегда застывшие в лаве. Когда Семенов уйдет, их засыплет слоем пепла. Теперь я знаю, что никто и никогда не заменит Костю. И мне жизни не хватит его забыть.

Обхватив его поясницу, я утыкаюсь носом между шеей и плечом. Тело еще сотрясают автершоки землетрясения, но реальность уже врывается в яростно-сопротивляющееся сознание. Оно бьется со звоном, словно стеклянное и я уже не плачу, чтобы четче отпечатать в памяти, как Семенов отстраняется, как отводит взгляд и одевается. Молча.

С ужасом жду момента, когда он скажет «прощай», но оказавшись у двери, Костя тихо произносит:

— Мне пора.

Пара слов и я снова чувствую себя оглушительно несчастной. В груди горит, словно я только что залпом выпила стакан кипятка. Семенова изначально было не переубедить. Он когда-то с легкостью сломал баррикады, которые я выстроила вокруг себя, но я так и не смогла пробраться за выстроенную им стену. Глядя на закрывшуюся за Костей дверь, теряю счет времени. Застываю. И мне кажется, что в воздухе кружится черный пепел.

[1] Танатоз — (от греч. thanatos — смерть) — защитный механизм, при котором животное принимает неподвижную позу, имитирующую смерть, чтобы обмануть хищника. Встречается у многих видов — от насекомых до млекопитающих.

[2] Статья 91 Уголовно-процессуального кодекса РФ предусматривает задержание лица по подозрению в совершении преступления на 48 часов.