Liar — Davina Michelle

Чувствую, как брови синхронно поползли к переносице от того, как Фомин только что перешел все допустимые границы. Стоило поставить его на место еще в тот раз, когда я случайно подслушала их с Семеновым разговор. Сейчас нравоучительных нотаций может быть недостаточно и Олегу хочется, как минимум, дать затрещину. Может Костя сам это сделает? Он умеет. Но Семенов отвечает миролюбиво, даже слишком:

— Что-то подобное там и написано.

Он ведь и сам когда-то сравнивал себя с псом, потому в ответ на тираду Фомина не агрессирует и не оправдывается. Даже, кажется, усмехается, но экран слишком маленький, чтобы это можно было утверждать наверняка. На несколько секунд и в переговорной, и в кабинете с мониторами повисает тишина, но Олег быстро занимает ее новыми претензиями:

— Ты ведь завтра уедешь отсюда. Алина помучается немного, но потом и думать о тебе забудет. Я ведь просил тебя не таскаться за ней?

— Я и не таскаюсь, — Семенов пожимает плечами.

— Мне известно, что в Калининград ты летал вместе с ней.

Тик-так. Хорошо, что ему известно не всё, иначе вопрос о том, кто и за кем таскается звучал бы иначе. Но о нашей секретной и внезапной поездке знал только один человек. Тик-так. Стреляю в отца глазами так, словно в них встроены лазеры, и он снисходит до оправдания:

— Ты не уточняла, от кого конкретно вас прикрывать.

Вообще-то уточнить стоило бы, потому что Олегу папа доверяет. В некоторых вопросах даже больше, чем мне. Фомин знал о планах по передаче Меркурия Архи-Строю и о многом другом. Именно с ним отец обсуждал свои надежды на то, что я сумею что-то изменить… Но если Олег знал о нашей поездке, значит предупредил Смолкина тоже он? Тик-так. Неужели Костя позвал нас с отцом сюда, чтобы мы вместе об этом узнали? Тик-так.

— А мне известно, что ты тоже туда летал, — Костя наклоняется вперед, зеркаля позу собеседника. Добавляет наигранно-доверительным тоном: — Ужасный, надо сказать, рейс, через Новосибирск. Его даже сайт с билетами не выдавал. Но тебе пришлось выбрать его, чтобы с нами не пересечься?

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Застываю, словно меня только что облили цементом, превратив в статую. Когда смотришь на происходящее как на кино, легко забыть, что всё это происходит в реальном времени, и еще ни один фильм в жизни я не смотрела так, как вот это черно-белое изображение на мониторе. От концентрации внимания сдавливает виски.

— Моя воля, я бы с тобой вообще никогда не пересекался, — фыркает Фомин и откидывается на спинку стула. — А отчитываться тебе в причинах своих поступков не стану.

— Я и не прошу. — Костя тоже выпрямляет спину и скрещивает руки на груди. — Мне ведь по должности положено вынюхивать. Вот я и вынюхал. У меня всегда это неплохо получалось.

Тик-так. Они смотрят друг на друга, и тишина снова растекается по двум кабинетам одновременно. Молчат мужчины на экране, и мы с папой тоже не говорим ни слова. Тик-так. Логика уже подсказала мне единственно-верную цепочку. Костя скачал файлы из компьютера Смолкина. Лазарев нашел тот самый оффшорный счет. Значит, Олег знает, имя организатора? Знает, и спокойно с этим живет?

— Желаешь похвастаться? — не выдерживает затянувшейся паузы Фомин и получает в ответ спокойное:

— Жду, пока это сделаешь ты. Похвастайся, как ты умудряешься два года вешать Малинину лапшу на уши.

Тик-так. Костя не любитель голословных обвинений, а значит Олег всё же причастен к финансовым махинациям, которые третий год тянут Меркурий на дно. Боковым зрением отмечаю, как губы отца вытянулись в тонкую линию и стала четче линия подбородка — он не привык проявлять эмоций. Зато в Семенове их сейчас много, а в тоне сквозит нечто, что при незнании можно принять за восхищение. Но я-то знаю, что это. Тот самый азарт, который всегда кипел в нем во время оперативной работы. Когда Костя говорит вот так, собеседники рассказывают даже то, что планировали вечно хранить в секрете. Сейчас концентрация этого азарта так высока, что Фомин поддается:

— Не думай, что дело в деньгах, дело в контроле. — Он отводит взгляд и продолжает почти безэмоционально: — Я ведь начал это еще при жизни Рины. Когда женщина, которая тебе нравится, ездит на Гелике и зарабатывает в пять раз больше, чем ты, это напрягает. Ты должен неплохо меня понимать.

— Понимаю, — кивает Семенов. — Это нервирует.

Фомин верит, потому что процент правды в этих словах есть. Хотя Ри никогда не акцентировала внимание на разнице в доходах. Но ведь и я не акцентировала, а Костю это цепляло. Теперь я знаю, что сумма на открытом Куприным на его имя счете почти равна той, что на счету, открытом для меня отцом. Разница лишь в том, что я пользуюсь этими деньгами, а Семенов нет.

— Она не знала, — произносит Фомин после очередной затянувшейся паузы. — И не узнала бы, пожалуй. Рина была страшно рассеянной.

Тик-так. Даже на маленьком мониторе я различаю его улыбку. Мне и самой хочется улыбнуться, несмотря на неоднозначность ситуации. Я не оправдываю Олега, даже злорадствую немного: папа возлагал на Фомина такие надежды, а он оказался обманщиком. Теперь он получит по заслугам, а отец будет вынужден едва ли не впервые признать собственную неправоту.

— Ты ведь мог отомстить ей таким образом, — Костя клонит голову к правому плечу и добавляет так спокойно, словно говорит о погоде: — Когда узнал про Богачева. Просто отобрать часть семейного бизнеса. Или даже весь. Ты настолько давно и глубоко влез в Меркурий, что наверняка бы справился с этим.

Тик-так. Внутри холодеет. Я наконец понимаю к чему он клонит, но верить всё ещё не готова. Тик-так. Костя говорил, что отец искренне страдал после гибели Ри, но Олег страдал в десятки сильнее и я лично видела. Не существует шкалы, чтобы измерить страдания. Сложно понять, чья боль тяжелее, и чья потеря глубже, но кто-то стоит по колено в воде, кто-то по пояс, а кто-то тонет. Во взгляде Фомина я видела, что часть его тоже умерла вместе с Ариной. Семенов ошибся. Такое не подделать и не сыграть. Тик-так. Жду, что Олег опровергнет сказанное, но он бесстрастно произносит:

— Это расстроило бы ее, но не его. — Тон Фомина пугающе-ровный. Он не шевелится, и они с Костей кажутся контрастными отражениями друг друга, как Инь и Янь. — Ри попросила дать ей время, чтобы разобраться в своих чувствах, но она уже тогда всё решила. Просто малодушно боялась мне сообщить и рубила собаке хвост по частям.

Дались ему эти собаки. Хотя они умные и добрые, куда честней и лучше людей. Тик-так. Я дышу через раз. Жду, что сестра как-то прокомментирует заявления жениха, объяснит, в чем подвох, но голос Арины замолк, хотя я нутром чувствую, что она здесь, рядом, и точно так же напряженно, как и мы с отцом, следит за диалогом из колонок.

— Как ты нашел Тихомирова?

Тик-так. Тик-так. Тик-так. У меня внутри всё дрожит и грохочет, рушится, как при землетрясении, а Семенов спрашивает спокойно. Теперь я понимаю, в чем всегда был его талант — он действительно умеет слушать, а Олег, кажется, слишком долго ждал того, кто готов выслушать.

— Он сам нашел меня, — произносит Фомин негромко и на губах его снова улыбка. Сейчас в ней мерещится что-то сумасшедшее. Экран слишком маленький, чтобы знать наверняка. Хочется видеть его глаза, но я пока не поняла, что именно хочу, или боюсь, в них найти. — Когда-то мы вместе поступали на маркетинг, но оба провалили вступительные.

— И сам предложил стать исполнителем убийства? — удивляется Семенов. Ему никогда не было необходимости повышать голос и что-то требовать, потому что люди рассказывали все сами.

Тик-так. Тик-так. Мое сознание всё ещё не верит, но сердце уже приняло правду — подскочило к самому горлу и забилось там так часто и быстро, словно собирается выскочить из грудной клетки. Значит всё было так просто? Жизнь, оказывается, любит простоту, даже когда мы упорно пытаемся ее усложнить. Она всегда оставляет подсказки на поверхности, просто иногда мы боимся их увидеть или проходим мимо ответа, посчитав его слишком очевидным.

— Он просто очень убедительно рассуждал об идеальном убийстве[1]… — начинает Олег, но я больше не вслушиваюсь и на монитор тоже не смотрю.

Напряжение сдавило виски так сильно, что хочется зажмуриться. Первые дни после гибели Ри остались в памяти расплывчато-серым пятном, но Фомина я помню. Как его побелевшие пальцы сжимали розы. Как дрожали его плечи, когда он стоял у ее гроба. Подозрительней всех выглядела я, не желающая плакать, Олег же казался по-настоящему раздавленным. Ни у кого не было сомнений в том, что убитый горем жених любил Ринку до безумия, и правда, которая все это время была перед глазами, не желает укладываться в голове.

Не глядя на отца, выхожу из кабинета. Ноги двигаются сами по себе, как у куклы на шарнирах. Гулко стучат по полу каблуки туфель и оглушительно тикают невидимые часы. Тик-так. Тик-так. Я никого не встречаю по пути, отдел безопасности пуст. В одиночестве вхожу в лифт и подрагивающими пальцами жму кнопку с цифрой десять.

И пока кабина медленно ползет на нужный этаж, устало прислоняюсь к стене. Во время поисков Тихомирова, у меня был четкий план. Я знала что сделаю, когда найду убийцу, и лишь вмешательство Семенова заставило меня изменить решение. Но я отчего-то совсем не думала, что буду делать, получив имя организатора — того, кто на самом деле виноват. Получив его, еще и так неожиданно, я теряюсь.

— Почему, Ри? — спрашиваю я шепотом. — Это из-за Богачева? Из-за того, что ты отменила свадьбу?

Тик-так. Раньше сестра была разговорчивой, но мой вопрос снова остается без ответа. Хотя она всегда отмалчивалась, когда разговор напрямую касался людей, причастных к ее убийству. Так в чем причина? Рина ведь не могла не знать о том, кто во всем виноват?

— Неужели после случившегося ты все ещё способна его жалеть?

«Не способна», — коротко отвечает сестра и снова затаившись замирает.

Не могу понять ее чувства. Они чем-то похожи на те, что я уловила в кабинете Арсения. Коктейль из досады, вины и боли. Или так чувствуется любовь? Тик-так.

Лифт открывается на десятом. Двери разъезжаются в сторону и за ними целое столпотворение — человек пятнадцать. Скользнув незаинтересованным взглядом по лицам, узнаю нескольких безопасников, остальные кажутся незнакомцами. Даже странно, как такое количество людей могут вести себя настолько бесшумно. Они расступаются, позволяя пройти, словно знают зачем я здесь. Заметив Тетерина, и рассеянно кивнув на его «привет», я понимаю, что тоже знаю зачем здесь они. Последняя из Костиных реализаций подготовлена и проведена безупречно. Ежов оценил бы, если бы Семенов всё еще был его подчиненным. Надеюсь, ему расскажут.

Тик-так. Дернув дверь переговорной, я снова задерживаю дыхание и делаю шаг, заставив мужчин внутри замереть над столом и синхронно перевести на меня взгляды. Картинка, которую я не так давно разглядывала на мониторе, развернулась передо мной ужасающей реальностью. Тик-так. Тик-так.

— Алина… — Фомин резко поднимается, словно хочет поприветствовать, но быстро замечает, что я не очень-то рада его видеть.

Я подхожу ближе. Пытаюсь найти в нем что-то, чего не заметила раньше. Увидеть фальшь в скорби, которой от него фонило эти два года, или раскаяние, которого не заметила раньше. Когда-то я ревновала Ри к нему и почти ненавидела, потому что считала, что он отберет у меня сестру. И он отобрал. Тик-так. Ненависть к нему разливается в груди огромным океаном. В меня столько не вместится. Но волна ярости спадает так же мгновенно, как и нахлынула.

Год назад мне хотелось придушить Тихомирова. Убить, разорвать, выкорчевать из этого мира, чтобы даже воспоминаний не осталось. Костя остановил меня тогда, убедил, что это не вернет Ри и никак не исправит того, что совершил убийца. Сейчас Семенов не станет меня останавливать, но на Фомина я просто смотрю, ощущая себя дочиста опустошенной. Сил хватает лишь на вопрос:

— Как ты мог?

Сама свой голос не узнаю. И себя не узнаю. Мне ведь так нужна была эта правда. Казалось, вот узнаю ответ и что-то изменится: я получу одновременно и понимание, и счастье, обрету гармонию и наконец смогу ощутить ту внутреннюю целостность, которой после гибели Ри мне так не хватало. Но нет. Это совсем не тот ответ, который был мне нужен.

Для того, чтобы осознать, что я слышала их с Семеновым разговор, и вникнуть в суть моего вопроса Олегу хватает пары секунд, но они тянутся слишком долго. Невидимые часы замедлились. Стараюсь не смотреть на Семенова и не думать о том, кем он сейчас меня считает. Той, кто не просто доверяла убийце своей сестры, но и целовала его. Черт, еще и спала с ним. Дважды.

Тик-так. Не сумев полностью подавить желание причинить Олегу боль, я размахиваюсь и отвешиваю ему такую пощечину, от которой Фомин пошатывается, а кожа на ладони горит огнем. Мы встречаемся взглядами, и я вижу, как он ждёт следующего удара. Более того, реши я всё же его убить, он не стал бы сопротивляться и был бы этому даже рад. Тик-так.

— Прости меня, — Олег с досадой качает головой. — Я жалею об этом. Больше чем ты можешь себе представить.

Он действительно страдал и страдает до сих пор. Боль застыла в изломе бровей, отпечаталась горечью во взгляде и неподъемной тяжестью давит на его плечи. Олег — живое воплощение печали и скорби по той, в чьей смерти он виновен больше других. Он — жалкий Пьеро, и если Тихомирова я хотела придушить собственными руками, то его — не хочу. Не могу.

Прежняя версия меня сделала бы всё правильно и, наплевав на последствия, мокрого места от Олега не оставила бы, но сейчас я другая. С некоторых пор я тоже немного Ри. Формально её нет уже два года, но она всё ещё жива. В кулоне на моей груди. Во мне.

— Если бы ты знала, насколько невыносимо мне даже просто смотреть на тебя, — произносит Фомин отчетливо, почти по слогам. — Вряд ли тебя это успокоит, но именно ты, Алина, всё это время была моим наказанием

Тик-так. Раскаяние и боль, которые теперь сквозят во взгляде Олега не делают его невиновным. Он просто человек, совершивший непоправимое и вынужденный теперь жить с этим, не в силах отмотать время назад чтобы что-то изменить. Фомин предпочёл убить, но не отпустить и я даже немного его понимаю, хотя простить все равно никогда не смогу. Тик-так.

«Ты была моим наказанием» — до сих пор эхом звучит в голове, разрывая на лоскуты звенящую тишину, вместо голоса, который сейчас мог бы дать мне ответы.

Тик-так. Ты ведь знала, Ри? Знала? Сестра ведь всё это время была в моей голове. Не могла не знать. И всё же раз за разом сама толкала меня к нему, а я ни о чем не догадывалась. Мстила Фомину мной. Часы ускоряются на несколько секунд и внезапно замолкают, сделав тишину болезненно-острой. Я чувствую себя раздавленной и обманутой, особенно когда Арина оставляет вопрос без ответа.

Боль от этого осознания разрушительным вихрем закручивается в груди. Вонзаю ногти в ладони. Разгадав, наконец всё, что произошло, я чувствую лишь бессильную злость и печаль. Словно я всё это время была шахматной фигуркой в сыгранной другими партии. Сквозь ком в горле получается просочиться лишь четырем словам:

— А ты как могла?

Во взгляде Олега мелькает непонимание, но на него мне плевать. До крови кусаю губы в тщетной попытке отрезвить саму себя и не впасть в отчаяние, которое уже подкралось ко мне и нерешительно замерло в паре шагов.

«Мне жаль, Ли, — тихо произносит сестра. — Я просто видела, как мучительно ему находиться рядом с тобой и не смогла удержаться».

Лишь когда слезы начинают стекать по шее за воротник блузки, я понимаю, что плачу. Покачав головой, отворачиваюсь от Олега, чтобы уткнуться носом в Костину грудь. Ноги кажутся ватными и Семенов бережно прижимает меня к себе. Обнимает, пряча от всей несправедливости и жестокости этого мира, осторожно гладит по спине затянутой в перчатку железной рукой. Позволяет уткнуться носом в пахнущую метелью, сандалом и чистым снегом рубашку.

— Все будет хорошо, — шепчет он, и я слышу его сквозь шум чужих шагов и гул голосов.

Чувствую себя полностью обессиленной, выжатой, как грейпфрут в соковыжималке. К чему теперь Ринкины сожаления? Дело ведь даже не в том, что она избрала меня орудием мести, а в том, что не сочла нужным рассказать об этом.

«Прости меня, — раз за разом, словно мантру, покаянно повторяет сестра. — Просто ты всегда казалась слишком плохой актрисой. Я не могла тебе рассказать».

Ри никогда не была такой, циничной и жесткой. Она была позитивной и понимающей, доброй и отзывчивой, правильной и заботливой. Моя сестра — та, которую я знала, никогда бы так со мной не поступила. А эта, новая, уже не гибкий одуванчик, а колючий шиповник. Чертов Мартин Фробишер.

«Убийство меняет людей, Ли, помнишь? Да и мы с тобой не такие уж и разные, как тебе всегда казалось. Ты на моем месте поступила бы так же».

— Хватит, замолчи, — прошу я, но слова теряются где-то в мокрой от моих слез рубашке Семенова. — Исчезни, не хочу тебя больше слышать'.

Вокруг, судя по топоту и крикам, разворачивается целое представление, но я слишком глубоко нырнула в отчаяние, чтобы придавать значение чему-то еще. Слезы никак не желают заканчиваться, когда Костя осторожно приподнимает мое заплаканное лицо за подбородок:

— Давай я попрошу кого-нибудь из ребят отвезти тебя домой?

Он прав, у меня больше нет причин оставаться здесь. Косте нужно закончить работу, а он вместо этого возится здесь со мной. Да и безопасники ему сейчас, скорее всего, нужны, а оставлять Гелендваген ночевать на парковке не хочется. Поэтому, прерываясь на судорожные всхлипы, с трудом выговариваю:

— Сама доеду…

Но меня тут же накрывает новым страшным осознанием: раз Семенов всё же нашел организатора, значит он считает наш договор исполненным и завтра навсегда уедет, а у меня сейчас совершенно нет сил его переубеждать.

— Не переживай, я не уеду не попрощавшись, — с усмешкой, не тронувшей глаз, успокаивает Костя, словно по панике, отразившейся во взгляде, прочел мои мысли. — Идём, Мальвина.

Приобняв за плечи, Семенов ведет меня прочь из переговорной. В пелене слез толком не разглядеть остальных присутствующих, но судя по голосам, и Тетерин и отец тоже уже здесь. Звук глухого удара кто-то комментирует тем, что Олег попытался разбить окно и совершить суицид. Костина ладонь тяжелеет на плече, не дав обернуться и узнать, получилось у Фомина или нет. Да мне это в целом и безразлично.

Мы выходим в коридор и, прежде чем попрощаться, Семенов крепко прижимает меня к себе и касается губами виска.

— Будь осторожна, ладно? — тихо просит он. — И напиши, когда доедешь, что все нормально.

Рассеянно киваю. Зажмуриваюсь на секунду и прячу чувства в сжатых кулаках. А потом, бреду на парковку, как зомби, ничего не замечая перед собой. Солнце еще не село, но его свет уже потерял тепло, став желто-белым, безжизненным, как на пожелтевшей фотографии. Город за лобовым стеклом выглядит чужим и плоским.

Послушавшись меня, Ри ушла, но я всё равно ощущаю ее присутствие. Сейчас оно кажется мне насмешкой. Словно голос в голове теперь принадлежит не той, кого я привыкла считать своей частью, а заклятому врагу. Я снова кусаю губы до крови и сжимаю руль так крепко, что тянет суставы пальцев.

Чтобы отвлечься, набираю номер Богачева. Он хотел и заслужил знать. Слезы кончились и о случившемся я сообщаю Арсению сухо и без эмоций:

— За три дня до гибели Ри отменила свадьбу. Она хотела дать вам шанс, но Фомин не смог ее отпустить.

Он сдержанно благодарит в ответ и больше не говорит ни слова. Но что-то подсказывает, что когда Олег попадет в изолятор, (а в том, что он туда попадет у меня сомнений не остается), ему придется несладко. Уверена, что у Арсения и там найдутся нужные связи. Это могло бы успокоить меня, но не успокаивает и вернувшись домой, я снова плачу, обхватив руками колени и уткнувшись в них носом. Квартира кажется как никогда пустой и слишком большой для одного человека.

Сегодня моя душа словно взорвалась на куски. Они разлетелись по другим галактикам и их теперь не собрать. Но даже если каким-то чудом снова склеить частички воедино, прежней меня из них уже не получится. Часть важных фрагментов безвозвратно утрачена.

Самое ужасное, что в глубине души я даже понимаю Олега. Между отпустить и убить он выбрал второй вариант. И я, со своей идеей всеми правдами и неправдами привязать к себе Семенова ничем не лучше, просто действую более гуманно, но это никак меня не оправдывает. Когда человек не хочет быть с тобой, любое сопротивление бессмысленно.

«Лер, я передумала, — печатаю Волковой в мессенджере, щуря опухшие глаза от света телефонного экрана. — Если можешь, отмени свадьбу, пожалуйста».

Я передумала в третий и последний раз. Некому теперь меня переубеждать. Швырнув телефон на прикроватную тумбочку, долго лежу, бездумно уставившись в потолок. Город за окнами медленно погружается в темноту, но свет зажигать не хочется. Стянув юбку, я мятым комом бросаю его куда-то в угол. День выдался слишком тяжелым, да и вся неделя до него была не лучше. Я окончательно сломалась. На то чтобы умыться или снять косметику ни сил, ни желания, не остается.

Правда оказалась тяжелей неведения. Убить или отпустить? Я отпущу, хотя расставание с Костей сейчас, после всего, что произошло, равносильно ядерной катастрофе. Сдамся. Отпущу и, потеряв интерес к жизни, отправлюсь в психушку, где меня уже заждались. Там меня избавят от голосов в голове и болезненных воспоминаний. Внутри все равно осталась гулкая и черная пустота, на которой одуванчикам уже никогда не вырасти.

[1] Идеальным убийством в криминалистике и массовой культуре называют преступление, мотив которого скрыт, а виновный избегает наказания. Главными признаками традиционно считаются отсутствие прямых улик, невозможность установить причастность конкретного человека или инсценировка происшествия как несчастного случая либо естественной смерти