Requiem resident evil — Mefstron

Ринка была права: с сытым мужчиной проще договориться. Медовый пирог с сыром, грушей и орехами улучшил настроение Семенова настолько, что я почти без труда отвоевала право остаться и проспать у него под боком на диване оставшиеся до рассвета несколько часов. В подтверждение теории о том, что спать у нас теперь получается только вместе, засыпаю крепко и беспробудно. Меня не беспокоят ни будильник, ни Костино исчезновение.

Лишь громкий стук в коридоре заставляет открыть глаза. Осознав, что стучат в дверь моего номера, в котором меня нет, выглядываю в коридор.

— Алина Владимировна, — сдержанно кивает женщина в униформе сотрудницы отеля. — Я Екатерина, управляющая. Администратор передала, что вы… хотели меня видеть.

Легко представляю, в какой форме и выражениях Мисс Нерасторопность поведала управляющей обо мне, но спросонья не собираюсь ни выяснять это, ни скандалить.

— Хотела, — признаю я, хотя сейчас хочу совсем иного: узнать куда исчез Семенов, почистить зубы и выпить кофе.

Извинившись, прошу дать мне время на вышеперечисленное, и Екатерина с пониманием предлагает через пятнадцать минут принести в номер завтрак. За эти минуты успеваю не только умыться, но и обнаружить короткую записку от Кости. Всего пара строк аккуратными угловатыми буквами на листе из блокнота с логотипом отеля:

«Мальвина, я уехал разбираться с последствиями пожара, но в 11 у нас вылет во Владивосток. Встретимся в аэропорту».

Слова сухие и написаны без лишних сентиментальностей, словно рапорт — когда-то Костя писал такие в ответ на поручения о производстве оперативных мероприятий. Но от обращения «Мальвина» я почему-то улыбаюсь и, с теплотой проведя по буквам пальцами, убираю записку в карман платья.

Понятия не имею, во сколько Семенов уехал, чтобы хоть что-то успеть, а у меня времени осталось совсем немного. Завтракать одной не хочется, но кофе я принимаю с благодарностью. Не спешу отчитывать управляющую за отсутствующие в аптечке лекарств, упомянув лишь о необходимости проверить их наличие и сроки годности. Есть более насущные вопросы:

— Смолкин, управляющий офисом, сейчас на месте?

Поджав губы, она разводит руками:

— Петра Федоровича нет со вчерашнего дня. Из-за этого у нас сорвалась встреча по договору для новой прачечной.

— А связь с ним какая-нибудь есть?

Семенов вчера не смог ему дозвониться, решив, что Смолкин просто избегает общения с ним лично как с главой службы безопасности, но теперь, когда Екатерина отрицательно качает головой, проблема выглядит глобальней.

— Пожар еще этот… — причитает она. — Вам ведь уже доложили? Сотрудники понятия не имели, что делать. Хорошо хоть Константин приехал…

— Доложили, — коротко обрываю я, глянув на часы. — Договор по прачечной согласуйте с московским юротделом, а если Петр Федорович так и не объявится, они же назначат новое руководство.

Женщина снова сдержанно кивает. Кажется, будто она боится, в очередной раз убеждая, что администраторша расписала меня настоящим монстром. Эдакой Медузой Горгоной, с развевающимися голубыми волосами вместо змей.

«Ночью ты ею была, Ли, — смеется Ринка, неожиданно появляясь в голове и уточняет: — Когда переживала за Семенова».

Может и так. А где всё это время была сама Ри? Я ведь до этого момента вообще не ощущала ее присутствия и, говоря откровенно, вчерашняя ночь была переполнена событиями настолько, что о сестре я вспомнила только сейчас.

«Это доказывает, что в присутствии Кости ты вполне способна обходиться без меня», — резюмирует голос в голове.

Неспособна — это во-первых. А во-вторых, Костя снова сбежал от меня, и если за оставшиеся до пятницы два дня я не сумею ничего изменить — сбежит снова, только в этот раз уже навсегда. В надежде, что с сестрой удастся поговорить по пути в аэропорт, допытываюсь у Екатерины:

— А с кем Смолкин контактировал из Владивостокского офиса? Может вы знаете?

— Из Владивостока к нему Сергей Павлович раньше часто приезжал, кажется у него в Калининграде родственники, — не раздумывая вспоминает управляющая. — Больше, кажется, никого. Но Смолкин близок к руководству. В том числе к Владимиру Сергеевичу. А его собеседование ваша сестра проводила лично.

Сергей Павлович, очевидно Корсаков, что не удивительно. А вот личное знакомство Смолкина с отцом становится интересной деталью. И Ри. Мысленно интересуюсь у сестры, не хочет ли она совершенно случайно о чем-нибудь мне рассказать.

«Да не о чем тут рассказывать, — безэмоционально бросает она. — Смолкин был вполне обычным. Представительным. Имел впечатляющее резюме».

— А откуда он знаком с нашим отцом? — напрямую спрашиваю я, когда, попрощавшись с Екатериной, возвращаюсь в свой номер и принимаюсь собирать вещи. — Папа же вообще обычно в такие дела не лезет?

«Возможно Смолкин просто приезжал во Владивосток, там и познакомились. У них совсем небольшая разница в возрасте, ты же знаешь, папа считает, будто его поколение во всем разбирается лучше. Но ты зря роешь под Смолкина. Вы с Костей ищете не его».

Застываю с чемоданом на пороге номера. Впервые Ри говорит что-то настолько определенное и прямое. Словно устала давать подсказки и наблюдать, как мы с Семеновым в поисках отгадки водим хороводы вокруг да около и не замечаем очевидного.

— Но с офисом ведь и правда что-то нечисто.

«Даже если и так, Ли, — устало усмехается сестра. — Ты больше не следователь и это давно не твоя работа».

Бывших следователей не бывает. То, что у меня больше нет формы и удостоверения не означает, что я не хочу допытываться до истины. Привычка искать нити, которые не видят другие, и тянуть за них, пока до конца не распутаю клубок, тоже всё ещё со мной. Пусть это больше и не моя работа.

— Но теперь она Костина.

«Вот он пусть и разбирается, — отрезает сестра. — А ты займись Меркурием, у тебя неплохо получается».

Мне вообще кажется, что Костя уже знает имя нашего организатора. В том, что касается поисков, он уверен и четко следует какому-то своему плану. Семенов считает, что в пятницу сообщит мне, кто стал заказчиком убийства Ри и навсегда уйдет, посчитав поставленную задачу выполненной. Он выдаст мне свой секрет, а я, наконец, выдам свой. Понятия не имею, что из этого выйдет, но пятница уже послезавтра. Мое время почти истекло.

Такси выезжает на трассу и город остается позади. Смотрю в окно и внутри поднимается знакомое со времен работы в следствии ощущение, что я что-то упускаю. Что-то настолько важное, что дало бы мне разгадку прямо сейчас. Перебираю мысли в голове, словно отрезы яркой ткани. Смолкин. Отец. Корсаков. Богачев. Ри. Руки чешутся нарисовать схему, раньше это всегда помогало, но сейчас под рукой, как назло, ни единого подходящего клочка бумаги.

Уже в аэропорту, когда в сотканном из гула голосов и объявлений о рейсах шуме собственные мысли становятся еле слышными, я снова спрашиваю у сестры, без особой надежды на ответ:

— Кто отменил твою свадьбу Ри?

«Я отменила, — неожиданно для нас обеих отзывается она бесцветным тоном. — Потому что хотела для начала разобраться в своих чувствах к Олегу. И Арсению. Дать нам шанс быть вместе. Дать себе шанс быть счастливой. Нельзя ведь быть счастливой не с тем человеком. И я должна была разобраться в том, кто действительно мой».

Костя уже ждет у информационного табло, то и дело поглядывая на часы. До окончания регистрации на рейс меньше десяти минут. И я ловлю себя на предательской мысли опоздать и остаться вместе, хотя бы еще на день. Потому что я, в отличие от сестры, давно поняла, какой именно человек мой и хочу если не предотвратить, то хотя бы оттянуть момент нашего расставания.

И пока Семенов не заметил меня, я зачем-то останавливаюсь и просто любуюсь им со стороны. Солнечный луч ложится на обтянутые тканью лонгслива широкие плечи, на светлые волосы. Даже сейчас Костя выделяется из толпы, как маяк в огромном море, уверенностью и силой, которые не исчезли даже после ранения. Просто его свет не такой яркий, как раньше, а более мягкий, спокойный, но меня он все еще притягивает настолько, что я никак не могу отвести взгляд.

— Регистрация почти закончилась, — произносит он вместо приветствия, когда я, пересилив желание остаться, подхожу ближе. — Как ты себя чувствуешь, Мальвина?

— В порядке, — я улыбаюсь тому, что Семенов не ругает меня за опоздание, а беспокоится. — Но на всякий случай у меня есть с собой таблетки. Для нас обоих.

Наши места в бизнес-классе и пройдя на посадку я с удобством устраиваюсь в кресле у иллюминатора. Самолет медленно выруливает на взлетную полосу, и вибрация двигателей передается через кресла легкой дрожью. Голос из динамиков объявляет о начале взлета.

— Ты узнал, куда подевался Смолкин? — Я наклоняюсь к Костиному плечу, не решаясь первой прикоснуться по-настоящему. — Это он поджог офис?

Семенов качает головой, и мы почти соприкасаемся висками:

— Вряд ли. Он вчера еще в первой половине дня умчался в Польшу. Срочно и никого не предупреждая.

— Значит, он каким-то образом узнал, — догадываюсь я. — О том, что ты летишь в Калининград по его душу.

— Узнал, — Костя кивает, а я глубоко вдыхаю исходящий от него аромат сандала и метели. — И если сначала я думал, что ему сообщили о нашем появлении в отеле, то теперь получается, что Смолкин был предупрежден кем-то еще во время нашего перелета.

Самолёт набирает скорость, и я прижимаюсь к спинке кресла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Город становится меньше, превращаясь в пятно, а потом совсем исчезает за облаками. Не вижу причин скрывать то, что с утра выведала у Екатерины:

— Управляющая отелем сказала, что Смолкин неплохо общался с моим отцом. Думаешь, это он?

Костя отмел папину кандидатуру, когда на него напрямую указал Тихомиров, но сейчас указывает Екатерина, а она никак с убийством не связана и кажется более объективной.

— Не думаю, Мальвина, — успокаивает он и с нежностью касается моей ладони. Небо снова становится территорией, где привычные правила не действуют, и мы отбрасываем их словно оковы, которые так долго сдерживали нас на земле.

Переплетаю свои пальцы с его теплыми и немного шершавыми. Глажу большим внутреннюю сторону Костиной ладони. Справившись с волной приятных мурашек, с трудом возвращаю внимание к насущным вопросам:

— Ты ведь знаешь кто это, да?

— Догадываюсь, — тихо отвечает Семенов, лаская мою ладонь. — Но давай отложим громкие разоблачения до нашего возвращения, ладно?

Он прикрывает широкий зевок левой рукой. Не знаю, успел ли Костя поспать хоть немного, но пока не уснул, не выдерживаю:

— А что с пожаром? Ты ведь с утра с ним разбирался?

— Все выгорело так, что поджог доказать не смогли, но это и к лучшему, — он снова зевает, откидывая спинку кресла. — Страховые выплаты покроют ущерб, а офис Меркурия откроется в новом здании.

Но мы-то знаем, что здание точно подожгли. Костя спустя несколько минут засыпает, не выпуская моей руки, но я продолжаю размышлять. Что хотел уничтожить поджигатель: доказательства своей причастности к финансовым махинациям? Или нас с Семеновым? Так и не обнаружив в клубке спутанных мыслей ответа на этот вопрос я кладу голову на Костино плечо и тоже засыпаю под его ровное дыхание и монотонный гул самолета.

Во время пересадки Семенов обсуждает что-то по телефону и поговорить нам почти не удается. Я сонно пью кофе и наблюдаю за ним со стороны, пытаясь угадать собеседников. Кажется, Лазарев. Потом Родионов и Серый из отдела безопасности. Крылов. Потом снова Лазарев. В самолете до Владивостока Костя продолжает обсуждать пожар с Калининградской страховой компанией и отключает телефон лишь после вежливой, но настоятельной просьбы стюардессы.

Жду, что он расскажет о результатах этих двухчасовых переговоров, но Семенов просто снова касается моей ладони и закрывает глаза. Я тоже закрываю и, привычно переплетаю наши пальцы на взлете. Но тревога жалит сознание от мысли, что Костя, почти наверняка зная, кто организатор убийства не спешит делиться выводами. Неужели боится? Или не желает скандала? Или считает, что меня снова придется отговаривать от убийства? Как бы там ни было, он сделал всё, чтобы не терять возможности выспаться, держа меня за руку. Я полностью поддерживаю это решение и позволяю сознанию сосредоточиться на приятном ощущении присутствия Семенова рядом и отключиться до самого приземления.

— Уважаемые пассажиры, наш самолет произвел посадку в аэропорту Владивосток, — с шипением раздается из динамиков, пока я потягиваюсь и тщетно пытаюсь вернуть в нормальное состояние затекшие мышцы. — Местное время девять часов сорок пять минут, двадцать третье апреля, температура за бортом плюс одиннадцать градусов…

После объявления о дате, почти не вслушиваюсь. Мозг уже заботливо посчитал, что до свадьбы-которая-вряд-ли-состоится осталось чуть больше суток. Скорее всего, завтра в это же время я уже буду либо безмерно счастлива от «да», либо в той же мере несчастна от «нет». Семенова подобные переживания не заботят, и он беспечно зевает, прикрывая ладонью рот.

— Как насчет доспать этот день где-нибудь еще? — предлагаю я по пути на парковку.

Сон в самолете был неплох, но от недосыпа все равно неприятно ноют мышцы, а в глазах мерещатся мелкие песчинки. Влажный соленый ветер треплет волосы, напоминая о том, что мы снова в Приморье. За время нашего кратковременного отсутствия здесь совсем ничего не изменилось.

— Заманчиво, но у меня еще есть дела на сегодня, — отзывается Костя таким безэмоциональным тоном, что сразу ясно: он вообще не рассматривал мое предложение всерьез. — А у тебя, кажется, сегодня итоговое совещание.

Льстит, что Косте так хорошо известен мой рабочий график, но мысли об очередном совещании, на котором придется отчитываться отцу, наводят тоску. Сегодня последний день, когда я могу переломить решение Семенова и уговорить не уезжать, а я потрачу его, слушая как Олег с папой обсуждают контракты и перспективы, как перебирают идеи в надежде найти способ вернуть сеть в прежнее, прибыльное русло.

Подвожу Семенова к Меркурию и задерживаюсь в номере лишь для того, чтобы застегнуть пуговицы. Стараюсь не думать, что это, возможно, в последний раз и ловлю себя на совершенно крамольных мыслях. Не хочу, чтобы Костя нашел организатора. Пусть он не сможет, ошибется, не найдет, не справится. Просто останется, проиграв наше странное пари.

Пальцы путаются, не то от недосыпа, не то от разбушевавшихся эмоций. Остро ощущаю исходящий от Кости аромат снега, метели, запертой в деревянной шкатулке. Холодной, чистой, почти ледяной вьюги — горькой, но с теплым горьковатыми нотками. И мне почти до боли хочется прикоснуться к коже Семенова пальцами, губами, языком. Провести по отметине от сорванной цепочки на шее, где совсем рядом, на уровне взгляда трепещет выпуклая вена, ощутить терпкий солоноватый вкус. Но мы больше не в небе, а я не нахожусь на грани жизни и смерти, а значит, такие прикосновения под запретом.

Костя не смотрит на меня. Он снова за стеной. Вход туда забетонирован и укомплектован снайперскими винтовками. Я выдаю себя частым дыханием и оглушительным пульсом. И хотя мы оба молчим, эмоции неожиданно для обоих взрываются внутри невидимыми, но яркими фейерверками. Семенов тоже с трудом сохраняет невозмутимость и в конце концов, когда последняя пуговица наконец поддается, он не выдерживает первым:

— Я, кажется, уже говорил, что думаю о твоей жалости, Мальвина.

Его отрешенный взгляд устремлен куда угодно, только не на меня, а тон сухой и резкий, таким, наверное, приговоры смертникам зачитывают. Костя всё ещё принимает мои чувства за жалость. Это злит до искр под веками. Настроение, и без того не самое лучшее, окончательно падает на дно, и я обеими руками толкаю Семенова в грудь.

— Я себя жалею, а не тебя! — выплевываю я, слишком громко в звенящей тишине номера. — Чувства, которые мы потеряли жалею! Жалею впустую прожитый год! А тебя не жалею, потому что ты дурак и эгоист!

Моего толчка Костя, кажется, даже не ощутил, но лицо на мгновение озарилось удивлением. Не уподобляясь мне, он отвечает холодно, но спокойно:

— Чтоб ты знала, Мальвина, для меня это был наипаршивейший год.

— Он мог бы таким не быть, если бы ты позволил мне быть рядом, а не прогнал ничего не объясняя, — парирую я, и чтобы не выдать дрожи в руках, упираю ладони в бока. Но Семенова не впечатлить воинственным видом.

— Вот уж не думаю. — Он проводит рукой по волосам, но непослушная челка снова упрямо падает на лоб. — Жить от неудачной операции к операции и терпеть реабилитацию рядом со мной? Это сделало бы твой год таким же паршивым.

В голосе Кости теперь досада и горечь. Он не хотел говорить об этом, но вынужден. Но даже теперь, зная, каково ощущать его боль, я не могу простить Семенова за тот неправильный и жестокий выбор. В том, чтобы настолько сильно чувствовать и понимать его, иметь право делить страдания на двоих, тоже есть что-то извращенно-восхитительное. И я смогла бы. Знаю, что смогла бы, хоть и страдала бы рядом с ним.

— А ты думаешь он для меня таким не был⁈ — Я задыхаюсь. Обвинения уже скопились плотной пробкой где-то в горле. Сложно определить какое из них наиболее обидное, наиболее резкое, грубое и болезненное, поэтому они столкнулись друг с другом, не выпустив ни одного. И вместо новых инсинуаций, обзывательств и провокаций с губ срывается предательское и тихое: — Лишь воспоминания о той неделе, что была перед ним, позволили мне всё это пережить.

Отворачиваюсь и выхожу из номера, не в силах больше смотреть на его профиль. До боли сжимаю кулаки и кусаю щеку, чтобы не расплакаться. Мы еще увидимся сегодня на работе, но сейчас находиться с Семеновым рядом невыносимо. Мысли путаются разворошенным осиным гнездом, и каждая больно жалит. Одна оказывается по-настоящему болезненной: страшно настолько сильно кого-то чувствовать, любить и понимать. Особенно, когда это понимание не взаимно.