Bloody Roses — drunken night

Пропахшее дымом платье надевать не хочется. Запахиваю поплотней такой же, как у Семенова, халат, намереваясь уйти, если обезболивающее подействовало. Косте нужно отдохнуть, и мне тоже не помещает. Но вместо того, чтобы отправиться в свой номер, как и собиралась, зачем-то поднимаю с пола его вещи и аккуратно складываю в кресле. Застываю у дивана, гипнотизируя застывшего на нем мужчину взглядом. Вопреки ожиданиям, он не спит — слишком часто поднимается при дыхании грудь под халатом. Ворот распахнут, а в полумраке хорошо видны ключицы и оставшаяся на память о порванной цепочке тонкая полоса на шее. Я правда хочу уйти, но никак не могу себя заставить.

Ринка наверняка сказала бы сейчас что-нибудь одновременно колкое, ехидное и смешное, но в голове непривычно пусто и я осторожно опускаюсь на диван рядом с Костей. Секунду помедлив, касаюсь ладонью его плеча и легонько глажу сквозь ткань халата, боюсь сделать больней. Но Семенов не двигается и не открывает глаз, поэтому вскоре мои движения становятся уверенней, а пальцы пробираются под халат, скользят по груди и плечам, массируют напряженные мышцы. Сама прикрываю веки, изучая его наощупь. Вывожу непонятные узоры по гладкой упругой коже, ищу тонкие ниточки шрамов, которых не было раньше.

Костя не отталкивает и через какое-то время расслабляется. Дыхание становится глубоким и ровным. Ему приятны мои прикосновения. Что бы Семенов ни говорил, его тело все еще предательски реагирует на меня так же, как раньше. Словно не было этого ужасного года вынужденной разлуки. Костя тянется ко мне, неосознанно. В такие моменты, как сейчас мы оба одинаково беззащитны друг перед другом. Боль ушла и на смену ей пришло неприятное ожидание момента, когда Семенов снова меня оттолкнет. В том, что оттолкнет я почти не сомневаюсь, чувствую, как он собирается с силами, потому что сейчас, пока нежность потоком льется в него по кончикам моих пальцев, сделать это ох как непросто.

Он открывает глаза лишь когда я, совсем осмелев, перебираюсь к нему на колени и запускаю пальцы в волосы, легонько царапая короткими ногтями затылок. Замираю от его взгляда:

— Мне не нужна жалость, — произносит Костя, четко выговаривая каждое слово.

Он еще не понял, что попал в ловушку. Я ведь снова чуть не погибла, а он снова меня спас, в который уже раз? Подобные этому расклады всегда кончаются одинаково, это уже традиция. И я усмехаюсь, а мои ладони снова начинают твой танец по его коже. Тяну халат Семенова вниз, освобождая плечи для новых прикосновений. Склоняюсь ниже к его лицу, чтобы прошептать:

— Вспомни нашу первую встречу, Костя. Я была такой же как ты сейчас — озлобленной, нервной, пряталась от всего мира за высокой стеной. — Наше дыхание смешивается, становясь одинаково частым. Мы дышим друг другом и никак не можем надышаться. — Разве ты жалел меня?

Семенов уже говорил, что нет. Но я специально задала этот вопрос. Пусть он вспомнит, потому что притяжение, возникшее между нами с первых секунд знакомства, не забыть и не стереть. Ничем.

— Не жалел, — коротко и серьезно отвечает Костя и то, что я вижу в его взгляде окончательно расправляет за моей спиной невидимые крылья.

Обожание, восторженное и бесконечное. Такое не сыграть и не подделать. Его даже словами передать сложно. Все известные кажутся слишком мелкими и неточными. Не придумали еще таких слов.

— Вот и я не жалею. И тоже хочу тебя любым. Сейчас даже больше, чем раньше.

Чувства к нему давно переросли физическое влечение. Только теперь я понимаю почему Ри выбрала Костю для меня и заставила надеть на него кулон. Семенов действительно особенный. Тот, кому я доверяю так же, как когда-то доверяла сестре. На том же глубинно-интуитивном уровне.

Целую Костю в висок, спускаясь по покрытой короткой щетиной щеке к губам. Пьянею от долгожданной близости, ощущаю его желание сквозь ткань и плавлюсь от осознания, что сбежать у него уже не выйдет. Тело уже сдалось, но остатки силы воли заставляют Семенова сопротивляться

— Это ничего не значит. — У него дергается кадык.

Пусть думает что хочет. Сейчас у меня есть более приятное занятие, чем развенчивать его заблуждения. Но добравшись наконец до губ, я скольжу по ним языком, и едва Костя раскрывает губы, выдыхаю:

— Ложь не становится правдой от многократности повторений.

Поцелуй стирает остатки его самообладания и уже через секунду, Семенов отвечает. Медленно и властно исследует языком мой рот, притягивает ближе, пробирается ладонью под халат, до боли сжав бедро. Тугая волна жара скручивается внизу живота, опаляет желанием.

У меня нет Костиной силы воли и терпения, поэтому я наощупь пытаюсь развязать пояс. Мысли, что под халатом на Семенове, как и на мне, ничего нет, заводят еще сильней и я специально касаюсь его паха через ткань, окончательно сводя с ума.

На этот раз я раздеваю Семенова так, словно снимаю упаковку с долгожданного подарка и от мысли о том, насколько сильно мы оба изменились, по щекам скатывается несколько слезинок, выводя и без того зашкаливающие эмоции на какой-то запредельно новый, недоступный пониманию, уровень. Желание, сильное, почти болезненное, смешалось с волной адреналина и непрошенными флешбэками из прошлого.

— Лина… — шепчет Костя, и я захлебываюсь триумфом от его окончательной и бесповоротной капитуляции. — Идеальная… Моя.

Приподнимаюсь выше, шире развожу бедра, чтобы позволить его пальцам оказаться между ними и проникнуть туда, где мое тело уже без любых прелюдий горячо и сладко пульсирует. И от первого же прикосновения удовольствие пронзает позвоночник, заставляя выгнуться в пояснице, как от удара током и двигаться навстречу.

Халат держится лишь на поясе, и когда моей груди касаются Костины горячие губы, а пальцы погружаются в меня, скользя вперед и назад, медленно и уверенно, по телу от наслаждения волнами проходят сладкие судороги. Он проводит языком от яремной впадины вверх по шее, оставляя влажную дорожку, прикусывает мочку уха и густой обжигающий жар, успевший расцвести внизу живота, растекается по телу, до самых кончиков пальцев. Зажмуриваюсь, крепко вцепившись в Костины плечи.

— Да-а-а-а… — со стоном тяну я, тяжело дыша и, поймав ритм его пальцев, поддаюсь ему.

Сказать что-то еще не дает Семенов, снова впиваясь губами в мои губы. Жадность поцелуев без слов выдает силу его желания. Сдержанность была маской, и сейчас, когда она окончательно слетела, мы оба окончательно теряем контроль, а Костя наконец погружается в меня по-настоящему, резко и глубоко. Ощущения сконцентрированы между разведенных ног, заставляя остро чувствовать каждый миллиметр, сжиматься и трепетать в его руках, разрываться на части от удовольствия, тонко граничащего с сумасшествием.

Мы выпадаем из реальности, оказавшись на перекрестке полос лунного света и света, падающего из открытой двери ванной. Сознание рисует происходящее крупными мазками мастихина, подсвечивает яркими вспышками. Капли воды с моих волос, бриллиантами сверкающие на его груди. Затуманенный желанием взгляд глаз, блестящих, словно стеклянные. Непослушная прядь Костиной челки. Соль от слез на кончике языка. Слова, абсолютно бессвязные, но очень важные. Мои всхлипы и низкие стоны, шумное прерывистое дыхание и пульс, оглушительно бьющий в виски.

Тело вибрирует от напряжения, когда Костя, прихватив за бедра, фиксирует меня и ускоряет темп. Толчки становятся резкими и нетерпеливыми, а поцелуи — сбивчивыми и рваными. Чувство наполненности сменяется ощущением горячей пульсации внутри, и я сжимаюсь сильнее, затягивая его глубже. Костя содрогается, уткнувшись губами между моей шеей и плечом. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Но в следующий миг наслаждение волной ослепительных искр поднимается вверх по позвоночнику, а я растворяюсь в нем, позволив миру исчезнуть на несколько томительно сладких секунд. Мне слишком хорошо. Так хорошо, что в это даже поверить сложно.

— Как ты?

Прихожу в себя, упираясь ослабевшими ладонями в Костины плечи. Слезы все еще текут по щекам, горячими дорожками скатываясь к шее. Когда-нибудь наша близость перестанет быть соленой, но, кажется, не сегодня. Слишком яркий внутри коктейль из эмоций. Мне сложно ответить на вопрос Семенова. Приходится сменить тему:

— А ты? Боль прошла?

— Твое обезболивающее оказалось лучше моего, — Семенов губами ловит очередную слезинку, и я не сразу понимаю, что он сейчас совсем не о таблетках.

Усмехаюсь сквозь слезы, и мы молчим, слушая дыхание друг друга, пока оно медленно приходит в норму. Я расслабленно лежу на Семенове, ощущая себя мягкой и податливой глиной, из которой сейчас можно слепить все что угодно. Не шевелюсь, чтобы не нарушать эту хрупкую гармонию. Хочется о многом сказать, но я отчетливо понимаю: не нужно. Для Семенова всё, что только что произошло между нами ничего не изменило.

Он сказал, что это ничего не значит, но на самом деле значит: что до пятницы придется продолжать эту странную игру. Следуя совету Князева, я попыталась подобраться к Косте достаточно близко и кажется у меня получилось, только он этого еще не понял. Страсть, бушевавшая между нами только что, как пламя в офисе Меркурия, схлынула, но осталось приятное тепло и ощущение поразительного единения. И вместо обещаний про «сейчас и всегда» и слов о любви, я задумчиво произношу:

— Пить хочется. И есть.

— Мне тоже, — легко соглашается Семенов. — Закажем что-нибудь?

Предложение заказать что-нибудь бездушное выглядит заманчиво, но у меня есть идея получше. Своим скандалом я так качественно напугала администраторшу, что за проход на кухню отеля воевать почти не приходится. Ночью здесь пусто, лишь монотонно гудят лампы, освещая холодным голубым светом натертые до стерильности столешницы.

— А если эти продукты понадобятся поварам? — интересуется Семенов, стоя за моей спиной, пока я провожу в холодильнике нечто вроде ревизии.

— На завтрак — точно нет, — успокаиваю я и достаю с полок всё необходимое. — Блюд с ними нет в меню. Да и возьму я совсем немного.

Так на островке в центре кухни появляются пара груш, упаковка теста Фило, сыр бри и сливочное масло. Прошу Семенова, словно мы как когда-то вместе готовим ужин на маленькой и уютной кухне его квартиры:

— Подай пожалуйста мед и сливки.

Включив духовку, я смазываю маслом форму и гармошкой складываю в нее тесто. Режу груши на тонкие слайсы и вставляю их в будущий пирог. Кожей чувствую, что Костя наблюдает за мной, облокотившись о край стола, ловит каждое движение. Приятное ощущение от его внимания греет внутри.

— Что это будет? — любопытствует Семенов.

— Пирог с грушей и сыром. Тебе понравится. — Смешивая сливки, яйца и мед для соуса, я улыбаюсь. — Раньше ты всегда участвовал в моих кулинарных экспериментах и помогал.

Вообще-то не только помогал. Иногда участие сводилась к отвлекающим ласковым прикосновениям, которые заставляли меня напрочь забыть о готовке. Когда-то я шутя ругалась на него, а сейчас жду этих прикосновений, не решаясь о них попросить. Но от моей безобидной фразы Семенов мрачнеет, а потом, демонстративно приподняв протез с усталой иронией произносит:

— Теперь у меня освобождение.

Полчаса назад ему это не мешало, а я совершенно не думала о Костином увечье. Вообще не видела разницы, чувствовала лишь его тепло, дыхание и губы на своей коже. Но я не спорю. Заливаю тесто соусом, добавляю мед и ломаю грецкие орехи, чтобы посыпать пирог крошкой, прежде чем убрать в духовку.

На полчаса, которые требуются для запекания, у меня уже есть грандиозные планы. Мы оба заявились на кухню в халатах из номера, и я не уверена, что на мне именно мой, потому что пахнет от него горьковатым сандалом, метелью и дымом. И сексом. Сочетание настолько умопомрачительное, что подобравшись к Семенову я поднимаюсь на носочки и тянусь к его губам, чтобы получить поцелуй в награду за пирог, пусть и еще не приготовленный.

— Не надо, Мальвина, — тихо просит он, отворачиваясь.

Когда он успел снова спрятаться за стеной и нацепить маску из равнодушного самообладания? Пока мы еще лежали в объятиях друг друга, приводя в норму бьющий фейерверковыми залпами пульс? Пока я смешивала соус или поливала медом тесто? Пытаюсь придать голосу игривый тон, но не уверена, что у меня получается:

— Думаешь, пирог достанется тебе за бесплатно?

Касаюсь губами его подбородка, щекочу дыханием, а пальцы уже пробрались за лацканы халата. Костя не отталкивает, но просит:

— Пожалуйста, Мальвина. Не усложняй.

Нежности в голосе нет, жалости тоже. И я снова Мальвина. Спасибо, что не Алина, но и не Лина, как полчаса назад. Настроение мигом портится несмотря на то, что аромат пирога из духовки уже расплылся по стерильной кухне. До свадьбы-о-которой-Семенов-не-должен-знать, осталось всего два дня. И если бы я спросила прямо сейчас, знаю: он отказал бы так же резко и безжалостно.

— Как ты можешь быть таким жестоким? — Вцепившись пальцами в ткань халата, я взглядом пробираюсь Косте в самую душу. — За что наказываешь меня? Винишь за то, что из-за меня перенес дату той злосчастной реализации?

Из духовки тянет густым, медовым ароматом: тёплым, сладким, с еле заметной горчинкой карамелизированных груш. Сливочным маслом и сыром, который плавясь, покрывает тесто золотистой корочкой. Так пахнет домашний уют, которого у нас с Семеновым никогда не было, но сейчас я осознаю, как сильно мне хочется, чтобы был.

— Я не наказываю и не виню тебя. — Отвечает он коротко и серьезно, смотрит в сторону, не выдержав моего взгляда. — Только себя.

— Но страдаем-то мы от этого вместе! — Я с усталым вздохом качаю головой. — Весь этот долгий и ужасный год. Мне казалось, что я снова в могиле, Семенов.

Разозлиться бы на него, но не получается. Злость всегда предпочтительней печали. Но сейчас внутри именно печаль. Она не бурлит, как ярость, а плещется волнами. В ней слишком легко утонуть, если не уметь ее контролировать. И я тону. Костя тоже тонет. Тоска и досада застыли в его серо-голубых глазах, как лед, который не разбить и не растопить, пока не придет весна и он не растает сам.

— Мне жаль, Мальвина. — Он осторожно убирает с моего лица выбившуюся из-за уха бледно-голубую прядь. С тех пор, как я обрезала волосы, с ними сложно справиться. — Но ты не испытала ничего, чего бы не испытал я.

— Тогда зачем ты, не спросив меня, выбрал за нас двоих?

Я не спрашивала раньше, потому что боялась, что Костя исполнит угрозу и сбежит раньше установленного им срока. Сейчас он в ловушке, и вопрос повисает в воздухе, словно я написала эти слова от руки ярким маркером, и он не исчезнет, пока Семенов не даст ответ. Он дает:

— Затем, что так правильно.

— Правильно? — я усмехаюсь, но веселья в усмешке нет, только горечь. — Ты же знал историю Куприна и своей матери, но все равно предпочел поступить так же.

Мы все еще на расстоянии дыхания. Или поцелуя. Костя сжимает челюсть так, что на ней выступают желваки:

— В том и дело, Мальвина. — Его голос становится тише. — Она была счастлива в браке и любила моего отца. Она смирилась. А с Васей, при всём уважении к нему, ее представить сложно. Иногда жизнь сама расставляет всё на свои места. В нашем случае так же.

Пирог получился восхитительным, но настроение и желание его есть пропали. Потому что те места, на которые жизнь и Семенов всё расставили, меня не устраивают. Он считает, что я тоже когда-нибудь смирюсь, но глядя на то, как неравнодушный к выпечке Костя с аппетитом ест пирог, понимаю, что не смогу. Я хочу и дальше печь для него пироги и печенье. Хочу снова видеть обожание в его взгляде. Хочу засыпать с ним каждый вечер и просыпаться каждое утро, потому что нормально спать без него, кажется, разучилась.

Жизнь не терпит копирования. Если идти по чужим следам, они приведут туда, где нас никто не ждет. У каждого свой путь. Я найду свой, каким бы он ни был.

И у нас с Семеновым всё не так же. Совсем не так же.

* * *

Дорогие читатели, на история уже доступна полностью, но платно, а здесь окончание публикации запланировано на 12.08. В эту дату выйдут последняя глава и эпилог. На первое время я оставлю книгу на бесплатной, чтобы все, кто хотел, успели ее прочесть.

Буду очень благодарна вам за любую обратную связь после прочтения, у меня сейчас такой период, когда она мне сейчас очень нужна.

ТМ.