Bad Things — Summer Kennedy

Кабинет заполнен дымом, едким и горьким, и о том, чтобы выйти в коридор, можно даже не думать. Костя распахивает балконную дверь, и в легкие свежей прохладой врывается ночной воздух. Ветер треплет мне волосы, сдувая дым, но сверху хорошо видно, что запасной выход и окна офисов рядом с ним уже охвачены огнем.

Пламя вырывается наружу с глухим тягучим гулом, как дыхание огромного зверя, который наконец добрался до добычи. Оно лижет кирпичные стены, выплёскивается из оконных проёмов оранжево-красными языками, освещая тёмный двор неровным, пульсирующим светом. Стекла с треском осыпаются вниз и разбиваются — почти незаметно на фоне этого ровного, страшного звука. Огонь живёт, движется, дышит. Его жар ощутим даже здесь, на балконе. Всё, что осталось внутри обречено, а мы с Семеновым в ловушке. Так думаю я, но он, кажется, считает иначе:

— Спустимся вниз по балконам, — уверенно заявляет Костя, словно делал так уже тысячу раз и смотрит вниз, опершись о кованые перила.

Я не боюсь высоты, но от вида разбивающихся об асфальт оконных стекол, внутренности сжимаются в комок. Чем грозит падение с третьего этажа? Переломом позвоночника? Черепно-мозговой травмой или сломанной шеей? Опыт выезда на подобные происшествия у меня есть, поэтому и вариантов в голове рождается слишком много, некоторые даже с непрошенными картинками из фототаблиц. Отгоняя их, мотаю из стороны в сторону головой:

— Там ноги ставить некуда. Я сорвусь.

— Всё будет хорошо, Мальвина. — Костя проводит ладонью по моей спине. — Я буду первым, а ты сможешь держаться за меня.

Звучит обнадеживающе, а от успокаивающего прикосновения по позвоночнику пробегают мурашки, но проблема в том, что за Семенова я тоже боюсь. Внизу темно, оступиться — легче легкого.

Он перелезает через перила, опускается по кованой решетке и, не глядя вниз, нащупывает ногой край балкона второго этажа. Опустившись на корточки, я внимательно слежу, затаив дыхание. Костя перераспределяет вес, перенося центр тяжести на протез. Его руки держат перила так крепко, что даже в полумраке видно, как побелели костяшки на правой. Секунда. Ещё одна. Подошвы кроссовок гулко ударяют по перилам нижнего балкона. Он поднимает голову вверх:

— Теперь ты. — Ощутив опору, Семенов фиксирует тело между вторым и третьим этажом, чтобы я могла перебраться по нему, как по канату.

— Теперь я… — Мой голос дрожит.

Огонь врывается в кабинет и аппетитно хрустит стеллажом у двери. Пути назад все равно нет. Есть только путь вниз: к Косте, или к засыпанному стеклами асфальту. Я вешаю сумочку на плечо. Приподняв подол платья, осторожно перебираюсь через кованую балюстраду. Цепляюсь за решетку и нащупываю напряженное плечо Семенова. Стараясь не думать о том, каково ему удерживать одновременно и собственный вес и мой, особенно с протезом, спускаюсь ниже. Отвожу взгляд, когда наши лица оказываются на одном уровне. Но при попытке коснуться ногами края перилл на балконе второго этажа, нога раз за разом нащупывает лишь пустоту. Нужно спуститься чуть ниже. Еще немного…

Когда кажется, что опора наконец найдена, носок скользит по гладкой поверхности и я теряю равновесие. Всё происходит за секунду, но перед тем, как почувствовать, что лечу вниз, я вижу как бледнеет Костя. Миг и я уже не на балконе, а в воздухе. Короткий взмах руки в тщетной попытке удержаться, и ладонь режет чем-то острым и тонким. Не успеваю испугаться. В следующее мгновение Семенов подхватывает меня левой рукой, с резким выдохом притягивает к себе, а потом, качнувшись, толкает на балкон.

Почувствовав опору, я тут же опускаюсь на корточки. Тяжело и часто дышу, уткнувшись лицом в ладони. Страх приходит запоздало, ледяной волной бьет в спину. Дрожат руки. Колени не слушаются. Пульс отдаётся в висках громко и быстро. По щекам скатывается пара слезинок и теряется в ладонях.

— Тише, тише, — Семенов опускается рядом. — Ты в порядке?

Слова застряли где-то в гортани и ни одно не выговаривается. Получается лишь всхлипнуть и мотнуть головой. Я не в порядке. Внутри всё дрожит, как при землетрясении и если я не боялась высоты раньше, то сейчас — стану. Правую ладонь саднит, как от ожога, и присмотревшись, я замечаю на ней тонкий порез. Когда понимаю, что произошло, становится еще паршивей.

— Твой кулон…

— Порвался, — заканчивает Семенов за меня и трет шею.

Падая, я неосознанно схватилась за Костину цепочку и парных кулонов у нас больше нет. Опускаю взгляд на пол, но в темноте сложно что-то разглядеть. Получается найти лишь одно из колец, и я убираю его в карман. Может и к лучшему. Зачем тому, кто собрался сбежать, лишнее напоминание обо мне?

На первый этаж спускаемся без происшествий. Семенов спрыгивает первым и ловит меня, когда повиснув на краю балюстрады, я долго вишу и боюсь расцепить пальцы. Огонь охватил здание целиком и едва я приземляюсь на асфальт, мы отбегаем подальше, чтобы не зацепило обломками. Пламя вырывается из окон, где стекла давно осыпались, а огонь лижет кирпичные стены открыто и без помех. Густой чёрный дым поднимается к небу, закрывая луну. Вдалеке завывают сирены пожарных машин. Они ехали слишком долго, чтобы успеть спасти хоть что-то. Костя обнимает меня за плечо:

— Пойдем отсюда. Не уверен, что в настроении сейчас отвечать на вопросы.

В такси мы почти не разговариваем. Я пытаюсь прийти в себя, а Семенов молча смотрит прямо перед собой. Его силуэт до сих пор выглядит напряжённым, а черты лица очерчены резче обычного. Свет уличных фонарей вспыхивает в окне, освещая профиль на мгновение, и я вижу, как он сжимает челюсть. Уверена, Костя думает о том же, о чём и я: о том, что мы могли оттуда не выбраться.

Отвожу взгляд и смотрю на мелькающие за окном огни, тёмные силуэты домов и влажный асфальт, блестящий в свете фонарей. В тишине что-то бормочет навигатор таксиста и шины шуршат по дороге.

— Я испугался за тебя, Мальвина. — Костин голос тихий, а признание искреннее. — Больше так не делай.

От его слов сердце пропускает удар. В этой фразе скрыто слишком много, но мне этого недостаточно:

— Представь себе, что чувствовала я год назад, думая, что ты погиб.

Он молчит. Снова трет шею, где от разорванной цепочки на коже точно осталась болезненная ссадина.

— Не хочу. — Голос звучит ровно, но в нем различима горечь, как привкус дыма и копоти, что до сих пор остался на языке. — Но иногда мне кажется, что так было бы гораздо лучше для всех. Ты запомнила бы меня тем, кем я был, а не тем, кем стал сейчас.

Замираю от этих слов, как будто Семенов только что ударил меня под дых. Слышать такое больно, но ещё больней понимать, что он и правда так думает.

— Не хочу тебя помнить, — не выдерживаю я, и голос срывается. — Хочу, чтобы ты оставался рядом.

Костя поворачивается, и в его взгляде мелькает что-то тёплое, неуловимое. Почти улыбка. Наверняка он улыбнулся бы сейчас, если бы мог:

— Я точно остался бы, Мальвина. Как минимум, голосом в твоей голове. Хотя ты и без меня достаточно сумасшедшая.

И это он ещё не догадывается о самом безрассудном из моих планов. Внутри разрастается странное, почти отчаянное желание рассказать ему всё: про все свои сомнения, план и свадьбу. Прямо сейчас. Момент кажется почти подходящим, но вместо этого я просто с усталой улыбкой произношу:

— Ты даже не представляешь себе, насколько.

Семенов не отвечает. Опасность позади и можно было бы наконец расслабиться, но он выглядит напряженным. Только в отеле я замечаю, что с Костей что-то не так. Его состояние не похоже на простой недосып и усталость.

Прислонившись плечом к стене лифта, Костя сжимает правой рукой край куртки. Дышит глубже обычного, не тяжело, но слишком ровно, словно каждое движение требует контроля. В зеркальной дверце отражается его побледневшее лицо, а такую отстраненность во взгляде я когда-то уже видела. Год назад, в палате реанимации.

— Костя. — Коснувшись его локтя, я сканирую Семенова оценивающим взглядом. — Тебе плохо?

— Я в порядке. — Он избегает встречаться со мной взглядом.

Но я-то вижу, что не в порядке. Ему больно. Теперь я без лишних слов это понимаю и вижу, как Семенов снова отстраняется от меня, отгораживаясь невидимой, но абсолютно непреодолимой стеной.

— Тебе больно? — Допытываюсь я, догоняя его по коридору на пути в номер. — Ты ведь отдал мне последний обезбол, скажи, какой нужен? Я найду!

— Мне нужен душ и отдых, Мальвина, — раздраженно отрезает Костя у дверей номера, но боль уже просочилась в голос и выступила капельками испарины, приклеив непослушную прядь светлой челки к коже на лбу. — Спокойной ночи.

С этими словами Семенов снова захлопывает дверь перед моим носом. В который уже раз? Но сейчас не до обид. Нужно понять, что он чувствует и чем я могу помочь. В чем причина его боли?

«У него полно причин, Ли, — неожиданно объявляется после долгого молчания Ринка. — Фантомная боль, когда кисть, которой нет горит и сжимает в кулак несуществующие пальцы. Ноет место сцепления с протезом и мышцы, которые он задействует для того, чтобы контролировать движения. А сегодня он еще и этой рукой поймал тебя при падении — вот и откат. Но Костя привык и это пройдет».

Кажется, я хотела спросить у сестры что-то важное, но после того, что она только что озвучила, в голове настоящая каша. И важней сейчас оказывается другое:

«Чем ему помочь? Есть же какие-нибудь лекарства?»

Ри точно знает. Она проходила курс по медпомощи и разбирается в медикаментах лучше меня. Некстати вспоминается вколотый ей Тихомировым миорелаксант — есть ситуации, когда знание не становится панацеей. Но вызов скорой Костя точно не одобрит, а найти лекарства кажется посильной задачей.

«Нимесулид и ибупрофен. Они есть в аптечке Меркурия, я ее лично утверждала».

Срываюсь с места и пулей вылетаю из номера. Вбегаю в лобби отеля, останавливаясь около девушки-администратора за стойкой. Сонная сотрудница поднимает голову, но не спешит вставать, будто моё появление не стоит того, чтобы отрываться от телефона.

— Где аптечка? — выдыхаю я.

— Сейчас, — произносит она медленно, нараспев. Пару минут копается в шкафчике и достаёт белую коробку с красным крестом. Спрашивает, поставив ее на стойку: — Вам что-то конкретное?

— Нимесулид и ибупрофен.

Администратор неторопливо перебирает упаковки — парацетамол, активированный уголь, бинты, пластыри, какие-то капли. Всё что угодно, кроме того, что мне сейчас так необходимо. Нимесулида нет. Я выжидательно смотрю на девушку, но она пожимает плечами.

— Закончился.

— А ибупрофен? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

Хочется зарычать от ее нерасторопности. Первой замечаю блистер с нужным названием, но глянув на цифры на упаковке возмущенно швыряю его обратно:

— Да он мать вашу просрочен! Полгода назад!

Смотрю на ее полное меланхолии лицо. Ей абсолютно неважно, что Семенову сейчас больно и плохо. Она с безразличием пожимает плечами:

— Девушка, не нужно хамить!

Не желая тратить время на скандал, я разворачиваюсь и быстрым шагом иду на улицу. Правильней было бы потребовать достать лекарства прямо сейчас, хоть из-под земли, но с заторможенностью администратора я не дождусь их и через час.

К счастью, в круглосуточной аптеке на соседней улице есть всё необходимое. Сжимая пакет в руке, я почти бегом возвращаюсь в лобби. Но теперь возникает новая проблема: для того, чтобы вручить Семенову таблетки, нужно как-то попасть в его номер. К счастью, администраторша, медлительная как трехпалый ленивец[1], еще на месте и оказавшись у стойки я требовательным тоном заявляю:

— Мне нужен ключ от номера триста семь.

Обычно, когда я говорю таким тоном, мне не перечат. Его удобно было использовать на допросах, обысках и осмотрах. Но администраторша с нескрываемым удовольствием отвечает:

— Мы не выдаем ключи посторонним.

Она так ухмыляется, потому что считает, что правда на ее стороне. Люди привыкли верить в очевидное, но иногда у оппонента находится неожиданный козырь в рукаве. Не люблю так делать, но Скворцов не зря говорил, что я не стесняюсь быть сволочью, когда мне это удобно. Сейчас это не просто удобно, а жизненно необходимо. Я еще не простила администраторше отсутствие в аптечке нужных таблеток, поэтому кладу руки на стойку, наклоняюсь вперёд и говорю так, чтобы каждое слово застряло у неё в памяти:

— Меня зовут Алина Малинина. Фамилия не случайно совпадает с названием сети, в которой вы работаете. Завтра утром управляющий этого отеля придёт ко мне, чтобы объяснить причины вашей медлительности и отсутствия аптечке Меркурия нужных лекарств. Передайте, что в девять утра я жду его в триста шестом номере. А сейчас гостю из триста седьмого требуется первая помощь, и вы дадите мне ключ, чтобы я могла ее оказать!

Администратор бледнеет, сглатывает, кивает и меньше чем через минуту ключ от Костиного номера оказывается на моей ладони. Той самой, что теперь пересечена тонкой ссадиной от цепочки. Прежде, чем открыть дверь, я внимательно прислушиваюсь к тишине за ней. Нет ни шума воды, ни шагов. Кажется, будто Семенова тоже в номере нет, но я уверена, что он внутри и вхожу на цыпочках, не желая его беспокоить.

Свет из открытой ванной желтой полосой лег на пол и сброшенную грудой одежду. Глаза быстро привыкают к полумраку, и я нахожу Костю сидящим на диване. Голова откинула на спинку, глаза закрыты. Он успел принять душ и переодеться в белый халат. Влажные волосы торчат неровными прядями, а в левом рукаве не достает кисти. Протез лежит здесь же, на столике, темный и безжизненный. И если сначала кажется, что Семенов спит, вскоре я замечаю, как сильно правая рука сжата в кулак и как часто он дышит. Я на собственном опыте знаю, как сложно последовать совету расслабиться, когда какая-то часть тела горит от боли.

Быстро налив в стакан бутилированной воды, осторожно сажусь рядом. Шепчу, поднося две таблетки к его губам:

— Выпей и станет легче.

Семенов открывает глаза, но взгляд затуманен. Он даже не сопротивляется, пока я вкладываю лекарства ему в рот и заставляю запить. Кадык дергается, когда Костя вынужденно делает несколько глотков и снова опускает веки. Но боль не собирается уходить. Сидит на диване между нами, липкой и темной тенью. Я не решаюсь протянуть руку сквозь нее, чтобы коснуться ладони Семенова — боюсь сделать хуже.

Сложно отвести взгляд, но смотреть на него не могу. Потому что видеть, как Семенов страдает оказывается невыносимым. Понятия не имею, что делать с этим чувством, оно слишком большое и тяжёлое, давит на грудную клетку, мешая дышать. Я должна помочь, но единственное, что могу — сидеть рядом и ждать. Это ожидание изматывает и мучает, вызывая удушье, как дым от пожара, но с ним не справиться, намочив ворот платья.

Не сумев ни уйти в свой номер, ни усидеть на месте, иду в душ, решив, что буду рядом на случай, если Семенову что-нибудь понадобится. Открываю воду и стою под горячими струями. Они стекают по лицу и плечам, смывая с меня этот нескончаемый день, дым, страх, ощущение, как Костя одной рукой удерживает меня над пропастью. Всё уходит вместе с водой, утекает в слив, оставляя после себя только усталость и странную пустоту, как в невесомости. Прижавшись лбом к прохладной кафельной стене и закрыв глаза, я думаю о том, что не смогла бы оставаться рядом с Семеновым во время его реабилитации. Просто не выдержала бы. Потому что смотреть на его страдания оказалось тяжелее, чем испытывать их самой.

[1] Трёхпалые ленивцы рекордсмены по медлительности даже среди своих.