Quest for Perfection — Jamie Salisbury

На Семенове привычный бледно-голубой лонгслив, джинсы и тяжелая кожаная куртка. Через плечо перекинута лямка коричневого саквояжа. В очереди к стойке регистрации, Костя смотрит прямо перед собой и взгляд у него отсутствующий.

«Пройди регистрацию вместе с ним, чтобы сидеть рядом», — подсказывает Ри, но я и так уже пробираюсь через толпу, с извинениями и заверениями, что меня здесь ждут.

Разумеется, Семенов не ждет. Он вздрагивает, когда подкравшись, я поднимаюсь на носочки и закрываю ему глаза ладонями.

— Мальвина! — обреченно выдыхает он, после того, как, чертыхнувшись, едва не применил на мне какой-то боевой прием.

— Тоже рада видеть тебя, Семенов, — широко улыбаюсь я и невозмутимо встаю рядом, чтобы не дать тем, кого обошла в очереди, дополнительных поводов возмущаться. — Решила составить тебе компанию.

Гул аэропорта, сотканный из шума чемоданных колес, голосов и объявлений по громкой связи заглушает Костино фырканье, но выражение лица у него все равно с субтитрами. Подтвердив невысокое мнение о моих умственных способностях, он напоминает:

— Вчера мы договаривались, что я лечу один.

— Это ты договаривался, проигнорировав все мои аргументы, — легкомысленно отзываюсь я. — Поэтому я передумала. Могу же я в конце концов как помощник руководителя проверить, как идут дела в одном из филиалов?

— И кто же теперь прикрывает моё отсутствие в Меркурии? — интересуется он, а потом не без сарказма поправляет: — Наше отсутствие. Ты ведь передумала за нас обоих.

Кручу в руках распечатанный билет, успев измять края бумаги. Вчера я купила один из последних, с пересадкой в Шереметьево и пятнадцатичасовым перелетом. Прямых рейсов все равно нет, поэтому шансов сбежать от меня у Семенова тоже не было. По крайней мере, на этот раз.

— Папа, — честно отвечаю я, убираю билет в сумку и засовываю руки в карманы. — Ты сказал, что он точно не организатор убийства, значит ему можно доверять.

«Такого уровня доверия он от тебя точно не ожидал», — в голос смеется Ринка, но слышу ее, к счастью, только я, а она, прерываясь на хохот, цитирует: — Нет времени объяснять, пап, я через неделю выхожу замуж'.

На самом деле всё было не так. Вернее, не совсем так. Но времени с утра действительно было мало, а сказать ему о свадьбе всё равно пришлось бы, поэтому, когда, если не сейчас?

Узнав о том, что я не просто выхожу замуж за Семенова, но и о том, что Костя об этом пока не знает, папа впал в непривычную растерянность. Не стал задавать вопросов, и в ответ на просьбу прикрыть наше с Костей отсутствие в Меркурии только напряженно кивнул.

«Это он просто осознать твои слова еще не успел. А когда успеет, ты как раз пятнадцать часов будешь не на связи, чтобы выслушать всё, что он об этом думает, — продолжает веселиться Ри. — А когда твой телефон снова будет доступен, папа наверняка уже остынет. Так что момент оказался — лучше не придумаешь!»

Очередь приближается к стойке. И на вопрос девушки-регистратора о том, вместе ли мы с Семеновым летим, первой отвечаю «да», не дав ему себя перебить. То, как Костя после этого закатывает глаза, поднимает настроение и на эскалаторе я весело любопытствую:

— Расскажешь, что именно мы будем искать в калининградском офисе?

— Я буду, — с мрачным видом поправляет он и не без иронии возвращает мои же слова: — А ты как помощник руководителя будешь проверять, как идут дела в одном из филиалов.

По угрюмому виду Семенова не скажешь, но я очень надеюсь, что в глубине души он всё же рад моему присутствию. Может это свет из высоких окон так падает, или я вижу то, чего мне очень хочется, но только что в Костином взгляде мелькнуло нечто похожее на тень улыбки.

— Как скажешь, — беспечно отзываюсь я у аппаратов предполетного досмотра. — Ты завтракал? Я бы не отказалась от кофе.

Хотела выпить его по пути, но киоск Кофемашины[1] оказался закрыт. Завтракать у папы тоже было некогда и теперь я рассчитываю ухватить привычную дозу кофеина в аэропорту. Без него неприятно тянет в висках, а ослабленный очередной бессонной ночью организм отказывается нормально функционировать.

— Я тоже, — соглашается Костя, а всезнающая Ри докладывает, что сегодня он снова предпочел завтраку спортзал.

Семенов проходит через серую рамку первым. Металлоискатель взрывается коротким и резким сигналом. Сотрудницы досмотра начинают перешептываться между собой о содержимом наших сумок, но меня быстро пропускают, сочтя недостаточно интересной, зато Костя становится объектом пристального внимания.

Он ведь и до этого был усталым и раздраженным, но вполне обычным в толпе людей, задумчиво катящих перед собой чемоданы. Сердце сжимается, когда он приподнимает левый рукав, нехотя демонстрируя протез. Слишком явно желание Семенова от этого действия провалиться сквозь землю. Явно для меня, но не для инспектора, во взгляде которого я заметила подозрение и любопытство:

— Потребуется дополнительная проверка. — Он поднимается с места и просит Костю пройти следом. — Вещи тоже возьмите.

И когда они уходят в отдельное помещение за закрытой дверью, я остаюсь, борясь с желанием пойти туда же, чтобы указать работнику аэропорта на его черствость и бестактность.

«Прекращай оберегать его, Ли, — успокаивает Ринка. — Семенов — взрослый мальчик и способен разобраться самостоятельно».

Может она и права, но следующие двадцать минут я гипнотизирую дверь взглядом. Головная боль плавно перетекла от висков к затылку и с удобством обосновалась там, пульсируя в такт секундам, тянущимся слишком медленно. Прежде чем привычно хмурый, но спокойный Семенов появляется из-за двери, я успеваю окончательно измять посадочный талон и до крови искусать щеку.

— Ты хотела кофе, — рассеянно вспоминает он, но в кафе уже очередь до самого выхода, а на наш рейс только что объявили посадку.

— Выпью уже на борту.

Кажется, у меня просто низкое давление на пасмурную погоду, иногда такое случается. Свет за панорамными окнами ровный, молочный, без единого солнечного луча. Бетонно-серое небо низкое и плотное. Выстроившиеся на рулежных дорожках самолеты за стеклом кажутся игрушечными, а их фюзеляжи блестят от мороси.

Но ни головная боль, ни погода, не способны испортить мне настроение, приподнятое от мыслей, что мы с Семеновым летим вместе. Независимо от того, что будет с нами через неделю, сейчас он рядом и в очереди на посадку мы стоим так близко, что соприкасаемся локтями. Как раньше, когда старались ни на минуту не разрывать контакт.

В самолете боль усиливается. Едва мы взлетаем и набираем высоту, низкий гул турбин, ровный свет и негромкий разговор пассажиров за спиной, словно разбивают шар напряжения внутри моей головы на осколки, разлетевшиеся от лба до затылка. И чем больше светлеет небо за стеклом иллюминатора, тем сильней темнеет в глазах. Прикрываю веки, но боль не исчезает, а дышит, как живое существо, заливает лицо неприятной липкой волной, до звона в ушах. Кофе уже не поможет. От тумана в сознании к горлу подступает приступ тошноты, заставивший меня сдавленно извинившись унестись в хвост самолета.

Спустя полчаса, когда я, пошатываясь возвращаюсь из санитарной комнаты Костя встречает меня встревоженным взглядом:

— Как ты, Мальвина? Ты бледная.

— Нормально. — Поняв, что он снова подозревает какую-нибудь диверсию, приходится объяснить: — Просто голова разболелась. Пониженное давление, скоро станет лучше.

Объяснение не самое убедительное, но других у меня нет и обеспокоенность Семенова остается прежней. Зеркало в туалете самолета не самое лучшее, но я и без него догадываюсь, что с покрывшимся испариной лбом и потекшей тушью выгляжу не слишком привлекательно.

— Правда, Кость, — слабым и немного охрипшим голосом заверяю я. — Это само пройдет.

— Выпей чтобы прошло быстрее. — Протягивает он серебристый блистер с одной таблеткой. — Это очень крутой обезбол.

Надписи на фольге не на русском, но я не вчитываюсь. Уровень доверия Семенову стопроцентный и я без сомнений запиваю таблетку водой. Пью маленькими глотками молясь, чтобы меня не стошнило в ближайшие пять-десять минут и лекарство успело подействовать. Лишь потом, спохватившись, спрашиваю:

— Это твои? Ты постоянно такие пьешь?

— Не волнуйся, не постоянно. — Одними губами усмехается он. В висках всё ещё пульсирует, но разговор немного отвлекает. — Только в экстренных случаях, а в последнее время они всё реже.

— И ты отдал мне последнюю таблетку?

— Тебе сейчас нужней, а дома у меня есть небольшой запас. — Подняв подлокотник между сиденьями, он мягко тянет меня к себе, помогая устроиться на его плече. — Постарайся поспать, так быстрей станет легче.

От осознания, что Костя впустил меня за свою стену, хоть и на время, сердце выбивает барабанную дробь. Он переживает за меня, и я точно ему небезразлична. Знай я об этом раньше, давно симулировала бы какой-нибудь смертельный приступ. Проблема в том, что сейчас я не симулирую, и голова по-настоящему готова взорваться и расколоться на части. Даже сконцентрировать зрение на бортовом журнале в кармане впередистоящего сиденья не получается.

— Дыши глубже, медленней. — Семенов осторожно обнимает меня правой рукой, а левая приятной прохладой ложится на лоб. — Постарайся расслабить шею и плечи.

Я пытаюсь, а потом понимаю, что Костя дает советы из личного опыта. Сколько боли он перенес за прошедший год? Стоит спросить, но я молчу, концентрируя внимание на мерном стуке сердцебиения под своим ухом и на том, как дыхание Семенова приятно щекочет затылок. Как одна его ладонь скользит по талии и как затянутые в перчатку металлические пальцы другой осторожно перебирают волосы у виска.

Гул самолетного мотора из раздражающего становится успокаивающим, похожим на приглушенную мелодию, мотив которой никак не получается разобрать. Я действительно засыпаю, без снов и просыпаюсь лишь когда колеса шасси касаются взлетной полосы в Шереметьево.

— Как твое самочувствие? — Реагирует Костя на моё шевеление. — Боль прошла?

За время сна голова успела сползти на его грудь, и я понимаю, что признавшись, потеряю привилегию находиться к Семенову так близко. Не помню, как он укрыл меня своей курткой и сейчас мне так тепло и хорошо, что вставать совсем не хочется. Но самолет всё равно уже катится по взлетной полосе, замедляя скорость.

— Уже получше. — Понимая, что придется отодвинуться, я прижимаюсь еще ближе, вдыхаю аромат сандала и дыма, сонно скольжу пальцами по его предплечью. — Спасибо тебе.

Вопреки ожиданиям, Костя не спешит отодвигаться, и мы расслабленно сидим рядом не только до самой остановки самолета, но и после, когда остальные пассажиры, схватив сумки, торопятся к выходу. Мы выходим последними и бок о бок шагаем по успевшему опустеть коридору Шереметьево. До вылета находим кафе, где я наконец выпиваю кофе.

В Москве другая погода, облака уже по-весеннему голубые и солнце светит ярче. Мы тоже другие. За время полета что-то изменилось. Костя так и не выгнал меня обратно за стену. Мы почти не говорим, но сейчас это иное молчание — спокойное и комфортное. Я даже телефон не включаю, чтобы ненароком не разрушить очарование момента. Понимаю каким хрупким может оказаться это случайно достигнутое равновесие.

Второй самолет меньше первого. Внутри пахнет пластиком и чужими духами. На этот раз я сажусь у окна и едва разрешают отстегнуть ремни, сама поднимаю подлокотник между нашими креслами. Костя не отодвигается, когда я снова кладу голову ему на плечо и нерешительно касаюсь его руки на бедре. Признаёт, что в небе другие правила. Словно мы, потеряв гравитацию, оставили все сомнения, проблемы и предрассудки там, внизу и можем просто быть рядом, без оправданий. Наш театр военных действий превратился в нейтральную территорию. Пусть и временно.

Перевернув руку, Семенов гладит большим пальцем центр моей ладони, выводит до запястья что-то похожее на знак бесконечности, и я задерживаю дыхание. Чувствую, как короткая щетина цепляет волосы у виска, и сама переплетаю наши пальцы, как тогда, в кинотеатре. В этих прикосновениях столько нежности, что сердце уже разогнало ритм и стучит теперь быстро и неровно, выдавая странные сигналы азбукой Морзе.

Я прикрываю веки и заставляю себя дышать. Сейчас всё совсем не так, как в прошлый раз. Теперь мы оба знаем, как бесконечно хорошо нам может быть вместе. А того страха потерять друг друга, который испытывали раньше, больше нет. Потому что мы уже потеряли. Именно поэтому каждое из почти невесомых касаний вызывает такой трепет и бьет искрами тока под кожей.

Пьянящие и яркие ощущения разливаются по телу. Обдав жаром солнечное сплетение, они текут к низу живота. Весь мир, кроме Семенова теряет свое значение. Есть только наши переплетенные ладони и ласковые прикосновения, учащенное дыхание и стук сердца. Мы не говорим друг другу ни слова, пока пальцы продолжают свой медленный танец. Костя не отстраняется, когда я теснее прижимаюсь к нему. Наоборот, подается плечом в мою сторону, склоняю голову ниже, и его губы почти касаются моего виска.

Это не поцелуй, но что-то мимолетно похожее на него. Не обещание, но разрешение быть рядом здесь и сейчас. Полет кажется ужасно коротким, потому что я слишком сильно хочу, чтобы это ощущение никогда не заканчивалось, но самолет неумолимо снижается. Хорошее всегда заканчивается слишком быстро, особенно когда ты боишься, что оно больше не повторится.

Земля за иллюминатором всё ближе: ровные квадраты еще не засаженных полей, редкие дома, перевитые нитями дорог, заливы и мелкие озера. Узкая полоска суши между Балтийским морем и Куршским заливом. Небо светлое, почти прозрачное с легкой дымкой у горизонта.

Объявление о приземлении в аэропорту Храброво заставляет нас неохотно расцепить руки, а после — влиться в толпу следующих на выход пассажиров. Воздух в Калининграде теплей и мягче, а некоторые деревья уже щеголяют зеленью.

— Я предпочел бы остановиться не в Меркурии, — хмурится Костя, когда я называю таксисту адрес, и объясняет. — Будет лучше, если о нашем приезде никто из местных сотрудников знать не будет.

— Кость, я не в состоянии сейчас искать другой отель. А этот филиал Меркурия хотела бы посмотреть, мне о нем Ринка рассказывала. — убеждаю я. — Нас все равно здесь никто не знает.

Долгий полет измотал нас обоих и желания смотреть город не возникает. Семенов тоже устал и сдается после пары минут уговоров. Трехэтажное здание отеля оказывается недалеко от центра, выглядит аккуратно и уютно. Когда мы подъезжаем к крыльцу, в небе разгорается закат, а Меркурий приветственно зажигает огни на фасаде.

К счастью, администратор за стойкой не узнает ни меня, ни Костю. Здесь мы обычные и ничем не примечательные постояльцы. Но когда она спрашивает, сколько нам нужно номеров, Семенов первым успевает ответить:

— Два.

— Но рядом, — добавляю я, решив не спорить.

То приятное чувство, разгоревшееся в солнечном сплетении во время полета, еще не выветрилось: густое и сладкое, как мед и горячее, как тепло Костиных рук, которое всё ещё помнят мои пальцы. Оно инстинктивно тянет меня к нему. Тело знает, что ему нужно, даже когда разум пытается убедить его в обратном. Я хочу быть рядом. Не для разговоров и объяснений, просто быть. Чувствовать его дыхание в полумраке, слышать стук сердца, знать, что Семенов со мной, что мы не разлетелись по разным городам и не разошлись по разным жизням, как год назад.

В номере принимаю душ переодеваюсь в брендированный белый халат, но не могу усидеть на месте. Вскоре я уже стучу в соседнюю дверь, и Костя открывает — уставший, но не раздражённый. Когда я делаю шаг вперёд, он не отступает и не приглашает войти, но и не закрывает дверь.

— Не могу уснуть, — говорю я тихо, не придумав других объяснений очередному неурочному появлению на его пороге.

Рука Семенова сжимается на косяке. Судя по тяжелому взгляду, внутри него происходит та же борьба, какую совсем недавно проиграла я сама. Я тоже нужна Косте. Его в конце концов физиология выдает. Но ослиному упрямству до физиологии дела нет, потому что он качает головой:

— Не надо, Мальвина.

— Не надо что? — вскидываюсь я, не теряя надежды его уговорить.

— Того, о чём ты думаешь. Не надо. — Он откашливается, убирая из голоса охриплость.

Вряд ли он знает о моих мыслях, как и о том, что кроме махрового халата Меркурия на мне больше ничего нет. Ловлю себя на желании скинуть этот халат прямо здесь, в коридоре, не оставив Семенову выбора и наплевав на камеры видеонаблюдения.

— Я не думаю. Я просто хочу быть рядом с тобой.

Он закрывает глаза на мгновение, а когда открывает, в них знакомая усталая решимость.

— То, что было сегодня, ничего не значит, — говорит Костя тихо. Голос у него ровный и почти ледяной. — Иди спать, Мальвина.

Спустя секунду я стою перед запертой дверью, чувствуя, как тепло, которое ещё минуту назад согревало меня, мгновенно угасло, оставив в груди только тишину и пустоту. Хочется разреветься прямо здесь от бессильной ярости и обиды.

«Дыши глубже и медленней, — успокаивающе напоминает сестра о советах, которые Семенов дал в самолете, чтобы справиться с болью. — Постарайся расслабиться, а в идеале — отвлечься и уснуть».

Но то, что помогло от больной головы не поможет, когда в очередной раз вдребезги разбито сердце. Он ведь в пятницу то же самое скажет, только окончательно и бесповоротно. Костя научился мне отказывать и легко выговорит «нет» возле загса, даже если я и сумею каким-нибудь образом его туда притащить. В эту минуту я перестаю верить, что у нас с ним хоть что-то получится и хочу отказаться от своего дурацкого плана со свадьбой пока не поздно.

«Прекрати, Ли. Ты просто первый раз захотела передумать, — устало усмехается Ринка. — А чтобы сравняться с Князевым осталось еще сто девяносто девять».

Это никак не успокаивает, потому что у Елисея был целый месяц для того, чтобы подобраться к Анисе достаточно близко, а у меня нет такой роскоши. В моем распоряжении на это осталось всего три дня.

[1] Кофемашина — владивостокская сеть автокафе и кофейных островков.