Casual Meeting — Paolo Vivaldi

Припарковавшись звоню Косте. Автоответчик сообщает, что номер недоступен. Жду, но экран телефона гаснет, а ответного звонка нет. Серое здание отдела полиции за год ничуть не изменилось. Даже осыпавшийся кафель на ступеньках всё тот же. Зато я теперь совсем другая. Как бы Ри ни советовала стать прежней — не получается. Я могу лишь притворяться той, кем была год назад, а настоящая я теперь — неуверенная и уязвимая.

«Дело во мне, Ли», — Ринка вздыхает так реалистично, что я инстинктивно оборачиваюсь, словно сестра прямо здесь, за моим плечом. — Убийство ведь не заканчивается лишь на убийце и жертве. Оно как брошенный в воду камень — уходя на дно, расходится кругами по воде. Сначала широкими, а потом, ближе к берегу, почти незаметными. Но каждый, кого коснется волна, становится частью этого круга, хочет он того или нет'.

Глубокомысленно. Не могу не признать ее правоту. Гибель Ри задела меня настолько, что я сама уходила на дно, но дело не только в ней. Дело в Семенове. Он тоже меня задел. Перевернул мою жизнь так, что обратно ее уже не вернуть.

Решив не ждать, пока он перезвонит, я сама поднимаюсь в отдел. Толкаю тяжелую дверь. В отделе оживленно, несмотря на выходной. Дежурный говорит по двум телефонам сразу и одновременно что-то пишет. В узком коридоре толпятся недовольные заявители. Мое появление не производит ажиотажа и, миновав череду узких ступенек, я незамеченной поднимаюсь на второй этаж, где запах сигаретного дыма смешивается с тяжелым ароматом чьих-то духов. Тишину нарушают приглушенные голоса и звонки телефонов. Суббота ничем не отличается от других рабочих дней.

Коридор тянется вдаль, и я машинально читаю таблички с фамилиями оперативников: Толоконцев, Кузнецов, Родионов, Мищенко. Сердце пропускает удар, у кабинетов Гвозденко и Веремеева. Там на табличках теперь чужие, незнакомые имена. Захар говорил, что скоро в память о них стену отдела украсят мемориальной доской, но я никогда не видела смысла в подобных жестах.

Костин кабинет последний и вопреки ожиданиям табличка на нем осталась прежней, потертой и старой «Старший оперуполномоченный по ОВД Семенов К. А.». Кажется, сейчас откроется дверь, и он выглянет в коридор с карандашом за ухом и привычной усмешкой. Но дверь не откроется. Тишина в коридоре кажется неестественной, словно кто-то выключил звук там, где он всегда был.

Кости здесь нет и, кажется, вообще нет в отделе. Вслушиваясь в голоса сотрудников, его голоса я различить не могу. Оказывается, можно чувствовать не только присутствие человека, но и отсутствие. Костя был частью этого места, его душой, и сейчас отдел оперативников воспринимается осиротевшим, а тяжелая атмосфера потери за год никуда не исчезла.

Правильней было бы зайти к Тимофею. Он до сих пор замещает должность начальника и наверняка знает, был ли Семенов здесь, куда и когда уехал. Но я почему-то стучу в дверь Мищенко — нерешительно и совсем на себя не похоже.

— Алина. — Он поднимает голову от документов и кладет на стол ручку. — Не ожидал. Ты по делу или в гости?

— И то и другое, — отвечаю я, прикрывая за собой дверь. — Вообще-то я ищу Костю, он сказал, что будет здесь.

— Он приезжал к Тиму, но, кажется, умчался куда-то минут сорок назад.

Значит мы разминулись. Вместо того чтобы бежать следом — все равно не знаю куда, сажусь напротив Макара. Кабинет у него тесный, заваленный стопками материалов, выселивших кружку с остатками кофе на край стола. На стене выцветшая карта города. В углу вешалка с парой форменных курток, а у окна открытый и тоже переполненный сейф.

— Ясно. — Я пожимаю плечами и перевожу на оперативника внимательный взгляд. — А ты… как?

Вопрос задан не из праздной вежливости. Макар ведь тоже когда-то был совсем другим — беспечным и дерзким, отпускавшим дурацкие шутки п поводу и без. Теперь от беспечности не осталось и следа, черты лица заострились, а шрам на щеке сделал его жестче и старше.

— Живу, — коротко отвечает он, раздраженно дернув уголком губ. — Как видишь.

Знаю, как раздражают такие вопросы, сама в свое время хотела вмазать каждому, кто их задавал, поэтому молчу, несмотря на то, что несказанные слова множатся в голове с космической скоростью и грохочут все одновременно, как многотонный поезд. Даже Макара получается расслышать не сразу:

— … дело ведь было не в наркоторговце. Это Гевельс умудрился таким способом отомстить Семенову в частности и всему нашему отделу в целом…

— Гевельса ведь задержали в тот же день! — перебиваю я, недоверчиво качая головой. — А половину его сообщников перестреляли в лесу. И никто из вас не слил бы детали реализации!

Но в глубине души я уже приняла эту правду, причем давно, еще год назад. Это жестоко, но предсказуемо. Очередной выбор, который Семенов сделал вопреки моей воле. Костя считал, что недовольство Гевельса будет направлено только на него и готов был нести ответственность. Сам. Готов был погибнуть, но погибли Гвозденко и Веремеев, а этого он так себе и не простил. Нет, не этого. Того, что если бы у него была возможность всё изменить, он не изменил бы. Из-за меня.

— А никто их и не сливал, — Макар устало пожимает плечами. — Весь отдел прослушивали. Костя изначально предполагал что-то подобное. Если бы сбытчик чувствовал засаду, то просто не пришел бы, а не тащил с собой взрывное устройство. Теперь всё просто встало на свои места, только и всего.

Он говорит об этом так просто и обыденно, что я теряюсь:

— И что вы теперь будете с этим делать? Ведь не только Гевельс смог дотянуться до вас из изолятора, но и вы сможете дотянуться до него, разве нет?

Есть масса способов, пусть и не вполне законных, но закон и справедливость в большинстве случаев не просто разные вещи, а взаимоисключающие. Гевельс и те, кто действовал с ним заодно, заслужили наказание за содеянное. Настоящее наказание. То, которому описанное в уголовно кодексе даже в подметки не годится.

— Нет, — со вздохом качает головой Макар. И добавляет, отчетливо выговаривая каждое слово: — Мы ничего с этим делать не будем.

Смотрю на него так, словно не узнаю. Сказанное не желает укладываться в голове, как нелогичное, неверное и не имеющее прав на существование. Вопрос получается глухим и резким:

— Почему?

— Потому что Семенов так сказал.

Ну еще бы. Костины рассуждения о мести мне давно известны, но это не значит, что я с этими рассуждениями согласна.

— Он больше вам не начальник, — сердито напоминаю я, но по тяжелому взгляду Макара вижу — это ничего не меняет.

Мнение Кости в этих стенах до сих пор считается единственно верным и не подлежащим обсуждению. И для Мищенко, и для остальных. Даже таким, сломленным, Семенов умудрился остаться для них авторитетом. В тишине тикают часы. А может это снова отмеряют время невидимые стрелки в моей голове.

— Он меня оттуда вытащил, Алина. — Мищенко проводит большими пальцами по краю стола, словно ищет опору. — Понимаешь теперь, насколько сильно я ему обязан? Если бы я только мог сделать что-нибудь, чтобы помочь…

Семенову этого мало. Он жалеет, что не сумел вытащить всех и сам не остался под завалами. А Макар теперь с радостью оторвал бы собственную руку, если бы это могло всё исправить, но не исправит. Ничего не исправит. Как же глупо всё это! Но я не могу не признать, что отчаяние Семенова отзывается во мне. И я просто в очередной раз убеждаюсь в том, как сильно он мне нужен.

— Ну так помоги.

Мы оба замираем от этой неожиданной просьбы. Я ведь когда-то уже просила Макара помочь, и он всегда помогал. Но теперь Костя не накажет его за это неделей внеочередных дежурств.

— Что тебе нужно?

И правда, что? В моем полубезумном плане, к исполнению которого я так и не приступила, мне и без того помогают не только Ри и Князевы, но и Куприн — это больше, чем я смела надеяться. Но первый шаг я должна сделать сама. А Мищенко на самом деле может помочь.

«Хочется и оттолкнуть тебя, чтобы не смела приближаться, и пристегнуть наручниками, чтобы не вздумала сбежать слишком далеко». Я не позволю Семенову сбежать.

— Наручники, — уверенно заявляю я и встречаюсь с Макаром серьезным взглядом. — Мне нужны наручники.

«Этого не было в плане» — посмеивается надо мной Ри.

Не было. Но кто сказал, что мне нельзя импровизировать? Хотя, судя по удивлению Мищенко, именно он мне сейчас об этом и скажет. Он оказывается предсказуемым до смешного:

— Это спецсредство вообще-то, Алин. Они под строгим учетом. Я не могу разбрасываться такими вещами.

— Ты только что говорил, что хочешь помочь? — Я подаюсь вперед, не дав ему отвести взгляд. — Ты себя переоценил?

Молчаливая борьба, которую Мищенко ведет сам с собой, видна невооруженным взглядом. На одной чаше весов долг, присяга и правила, а на другой желание помочь и вера в то, что я действую во благо. Еще до его ответа я знаю, что тот, кто работал под началом Семенова сделает верный выбор.

— Хочу. — Он решительно встает, и достает из сейфа блестящие оцинкованные браслеты. — Подожди только, сейчас ключ от связки отцеплю.

— Ключ не нужен, Макар.

Он замирает и спустя секунду на его лице проступает понимание — медленное, но неизбежное.

— Подожди… ну когда-нибудь он же тебе понадобится…

Не уверена. Будущее сейчас кажется как никогда зыбким и неопределенным. Есть лишь одна дата, которая всё определит, а за ней — пустота, неизведанный открытый космос.

— Двадцать четвертого апреля возьми его с собой во Владивосток. Ну и сам, тоже приезжай.

Он в конце концов всё узнает. Этот город слишком маленький, чтобы в нем можно было хранить хоть какие-то секреты. Князев умудрился хранить свой целый месяц лишь потому, что до последнего вообще никому его не рассказывал. У меня нет такой роскоши. И месяца тоже уже нет.

Спустя полчаса я выхожу из отдела. Наручники уже лежат на дне сумки, а на губах играет улыбка. Странное чувство. Я давно не улыбалась так легко и беззаботно, словно стальной обруч в груди, к которому я за последний год успела привыкнуть, ослабил давление. Чем больше я делаю для этого дурацкого плана, тем сильнее вера в то, что он сработает и Костя останется со мной. Каждое новое действие — ступенька, и я поднимаюсь по ним всё выше, почти не боясь оступиться.

«Надежда — это хорошо, Ли, — произносит сестра, и в её голосе — предостережение, тёплое, почти материнское. — Только помни, что чем выше поднимешься, тем больней падать».

Это мне известно и без нее, потому что я уже падала год назад с высоты. Но разбившись вдребезги больше всего на свете хочу взобраться на нее снова. Потому что ощущение спокойствия и уверенности от присутствия рядом правильного человека никакой боли не стереть.

Номер Кости все еще недоступен, и я понятия не имею, куда он мог поехать. Неплохо было бы тоже повесить на него джипиэс-трекер. Так мы были бы на равных и Семенова проще было бы найти. Хотя, на самом деле вариантов не так уж много. Князевы. Куприн. Светочка? Надеюсь, что нет.

«Ты учла не все маршруты» — коротко комментирует мои предположения голос сестры.

Она, как всегда, не дает подсказок, ограничившись неопределенным заявлением о моей неправоте. Но мне нравится эта игра в «насколько хорошо ты знаешь Семенова». Мы ведь слишком похожи с ним, чтобы я могла проиграть. Нужно просто подумать получше.

— Если не Князевы, не Куприн и не Светочка, то может Крылов? — рассуждаю я вслух, заводя мотор машины. — Или снова Лазарев?

«Вы и правда с ним похожи. И куда бы на его месте поехала ты?» — всё-таки снисходит до подсказки моя невидимая и возможно не существующая собеседница.

Бормочу, выезжая с парковки:

— Куда бы поехала я? Разбитая и расстроенная? Подтвердившая собственные невеселые мысли о причастности Гевельса к взрыву? Придавленная виной оттого, что не стала бы ничего менять даже если бы могла?

Я знаю ответ. Дополнительным подтверждением догадки становится то, что связь в этом месте тоже берет через раз. Вскоре город тает в зеркале заднего вида. Дорога становится ровной и однообразной — поля, деревья, серое небо и высокий длинный забор по правой стороне. Останавливаю машину у черных кованных ворот, отделяющих город от пространства, где время давно застыло.

Глушу мотор, но выходить из машины не спешу. Кладбище слишком большое — мы легко можем разминуться. Я ведь не знаю, к кому он сюда приходит: к родителям или своим погибшим подчиненным. В любом случае, по себе знаю, как раздражает, когда во время таких визитов кто-то стоит над душой. Это не моё кладбище. Но по своему я уже успела соскучиться.

«Оно пока не твоё, а моё, — ревниво поправляет Ринка. — А у тебя имеется масса других дел, вместо того чтобы целыми днями пялиться на моё надгробие».

— А тебе что, не нравится?

Меня эти встречи всегда успокаивают. В разговорах с могильной плитой можно быть честной. Она не осудит, не даст непрошенных советов, не скажет «я же говорила», став молчаливым, холодным и бесстрастным собеседником. Поэтому можно высказать всё, что накопилось, и никто без страха получить упреки в ответ. Эдакая разновидность психотерапии без надоедливого психолога.

«Дело не в этом. Просто тебе всё равно придется отпустить меня, Ли, рано или поздно. И жить дальше».

— Ну уж нет, — усмехаюсь я. — Раз уж вернулась, не сбегай больше, ладно?

Ответить она не успевает. Костя выходит на парковку, но едва достает из кармана телефон, замечает меня. Удивляется, небось, как я его вычислила, но виду не подает.

— Поехали, — бросает он, устраиваясь на пассажирском сиденье.

Заметив, что Семенов успел замерзнуть и кутается в бежевый кардиган, включаю климат контроль на максимум. От Кости веет ароматом зимы и таким же холодом. Весна в Приморье — слишком условное понятие.

— Узнал что-нибудь интересное? — Я выезжаю с парковки, не глядя на Семенова, но каждой клеткой ощущая его присутствие.

Мы не виделись меньше суток, но за это время произошло столько значимых событий! Для меня, но не для него. Костя отворачивается к окну:

— Ничего, о чем мне хотелось бы рассказывать.

— Зато я узнала о причастности Гевельса к взрыву о твоем запрете ему мстить. — Выехав на трассу, я сильнее давлю на газ, позволяя Гелендвагену набирать скорость. — Что ты на это скажешь?

Он не то хмыкает, не то фыркает в ответ:

— Что Родионов — то еще трепло.

— Во-первых, не Родионов, а Мищенко, — не собираюсь сдаваться я. — А во-вторых, ты не можешь позволить Гевельсу уйти безнаказанным!

— Он и остальные получат то, что предусмотрено законом, Мальвина. — Его голос ровный, почти безразличный, но я знаю что это маска. — Я не судья, не палач и не Бог.

Семенов — один из тех, кто не только раздаёт мудрые советы, но и сам им следует. Обычно люди легко учат других, а сами делают всё наоборот. Костя — исключение. Он живёт по своим правилам, даже если эти правила кажутся несправедливыми и причиняют боль.

— И по-твоему этого достаточно?

— Мне достаточно, что мой отдел будет спокойно работать и больше никто не пострадает. Месть не возвращает людей с того света, Мальвина. Ничто не возвращает.

Костя это уже говорил, но раньше уверял, что с болью можно жить и тогда, на пепелище в душе способны вырасти одуванчики. Он судил по личному опыту, но от его одуванчиков тоже ничего не осталось и теперь мы с ним можем мериться масштабами развернувшихся в груди пепелищ.

На этот раз то, что момент для разговоров не самый благоприятный я понимаю без подсказок сестры. По тону, коротким односложным ответам и тому, что Костя ни разу не поворачивается ко мне, умудряясь быть вроде бы и в одном со мной салоне, и где-то за тысячу километров отсюда.

Дорога убегает вперёд, и я позволяю тишине заполнить пространство вокруг. Ровно урчит мотор, мелькают, сменяя друг друга, картинки за лобовым стеклом. Где-то на границе сознания я чувствую, как Костя постепенно расслабляется. Его плечи опускаются, голова клонится к плечу. Когда я решаюсь бросить короткий взгляд в его сторону, Семенов уже спит. Дыхание ровное, лицо разгладилось, ушла привычная жёсткость, с которой он в последнее время не расстается. Паркуя машину около Меркурия, я снова не решаюсь его будить.

На Владивосток опускаются мягкие сиреневые сумерки. Зажигаются уютные огоньки в окнах домов. Глядя на них, я на минуту позволяю себе погрузиться в непривычную мечтательность. Представляю, как мы снова просыпаемся в одной постели, и Семенов смотрит на меня с улыбкой, а не с осторожностью. Как вместе завтракаем и ужинаем на кухне, как раньше, ни на секунду не разрывая контакт. Как я пеку печенье, а Костя подходит сзади, обнимает за талию, кладёт подбородок на плечо. Как мы станем теми, кто ждёт друг друга, а не всеми силами старается оттолкнуть.

Картинка получается настолько яркой, что в груди становится тяжело — не от боли, а от того, что внутри разрастается что-то новое, тёплое, слишком большое для меня одной. Как будто я держу в себе целый мир, и он давит на рёбра, но при этом делает меня легче воздуха. И мне до мурашек хочется, чтобы эта картинка стала явью. Но пока у меня есть только наручники в сумке.

«Пора наконец реализовать ваш план», — шепотом подсказывает Ри.

Это не сложно, хотя и очень волнительно — заполнять заявление на Госуслугах и раздумывать над тем, хочу ли я после свадьбы менять фамилию. Ринка в голос хохочет и подбадривает меня шутливыми комментариями, а я просто улыбаюсь, чтобы не нарушать конспирацию. Оплачиваю госпошлину и выбираю дату, зная, что потом ее придется сдвинуть — у Князевых есть такая возможность. Но добравшись до пункта с отправкой, замираю. Прислушиваюсь к Костиному дыханию. Кажется, он уснул крепче обычного, но момент слишком важен, чтобы его запороть.

Телефон Семенова в кармане на пассажирской дверце. Открою ее — наверняка проснется. Приходится осторожно тянуться, словно ниндзя из кино, бесшумно и почти не дыша. Но, как назло, именно в тот момент, когда телефон сжат в ладони, а мое лицо оказывается напротив Костиного, Семенов со вздохом открывает глаза.

Я застываю каменной статуей, боясь пошевелиться. Сердце испуганно разгоняет ритм. Взгляд у Кости сонный расслабленный, без привычной жёсткой настороженности. Зрачки медленно фокусируются, а в глубине серо-голубых глаз проступает удивление. Он пытается понять, что происходит, но сон ещё не отпустил сознание полностью, а мысли ворочаются медленно, как вязкий сироп. Голос тихий, хриплый и почти неразборчивый:

— Мальвина?

— Тш-ш-ш, — шепчу я в его губы. — Я просто снюсь тебе, Семенов. Спи.

Секунду он недоуменно смотрит на меня. Моргает. Потом его веки медленно опускаются, и вскоре дыхание снова становится ровным. Сердце колотится где-то в горле, но я не дышу и не шевелюсь, пока Костя окончательно не проваливается в сон.

Осторожно, почти бесшумно, я откидываюсь на спинку сиденья. Рука, сжимающая телефон вспотела от напряжения, но время терять нельзя, и я быстро набираю пароль. Костя не скрывал его от меня. И я догадываюсь, что значила для него зашифрованная в цифрах дата — память о дне, когда его детство закончилось, а жизнь в одно мгновение рухнула. Сколько бы лет ни прошло, такое не забывается.

«Неверный пароль. Попробуйте снова», — неожиданно появляется на экране, заставив меня еле слышно чертыхнуться.

«Может опечатка?» — взволнованно предполагает Ри, и я пробую снова, но снова безрезультатно.

Еще два раза тщетно трачу попытки. Семенов сменил пароль, и я понятия не имею, каким образом узнать новый. А если сейчас же не придумаю что-нибудь, то проснувшись Костя увидит на госуслугах уведомление о заявлении и мигом меня рассекретит. Может выкинуть его телефон в море, чтобы избавиться от улики? Здесь набережная недалеко.

«Слишком радикально, — сестра не разделяет моего беспокойства. — Давай лучше подумаем над паролем? Да и если он узнает, не так уж это и страшно».

Легко говорить такое, когда ты уже умерла. Если Семенов сейчас проснется — я тоже умру от смущения и неловкости.

«Думай, Ли».

А о чем здесь думать? Его паролем была дата гибели родителей. Что могло заставить Семенова сменить эти цифры на новые? Новый день, перечеркнувший всю его жизнь? Если так, то этот день у нас один и тот же. И на этот раз, когда я ввожу цифры «0601», телефон поддается. Дальнейшее становится делом техники и спустя десять минут, мое заявление подтверждено Костей без его ведома, наглядно проиллюстрировав выражение «без меня меня женили».

Подстраховываюсь настолько, что удаляю не только все сообщения с кодами подтверждений, но и само приложение Госуслуг, чтобы уведомление о смене даты не раскрыло мой секрет раньше времени. А возвращая телефон в кармашек на пассажирской двери я уже умышленно задерживаюсь напротив Костиного лица и едва-касаясь целую его в висок. На этот раз он не просыпается, а я, свернувшись калачиком в водительском кресле, тоже погружаюсь в сон, так и не сумев стереть с губ довольной улыбки.