Sentimental Drama — Paolo Vivaldi

— Дубль два? — с несмелой улыбкой предлагаю я, вернувшись в кабинет Арсения. — И, пожалуй, я всё же буду чай.

Богачев, за время моего отсутствия не сдвинувшийся с места, тоже вымученно улыбается и витавшее в воздухе напряжение испаряется. Пожалуй, в неожиданном появлении Семенова был и положительный момент: теперь мы с Арсением ощущаем себя так, словно только что бок о бок предотвратили апокалипсис. Поняв, что Костя не собирается возвращаться, хозяин кабинета заметно расслабляется и просит помощницу принести две чашки чая.

Я ведь и без объяснений уже всё поняла. По тому, как затаилась Ри и ее по глухому, болезненному отчаянию. По досаде и разочарованию —беспросветным как серое небо над промзоной. Поэтому, когда мы с Арсением наконец устраиваемся в креслах по обе стороны от стола, задаю всего один вопрос:

— Как вы с ней познакомились? — Я сжимаю чайную чашку неожиданно замерзшими пальцами.

На мгновение в кабинете повисает тишина. Не неловкая, а та самая, тяжёлая, которая бывает, когда вот-вот коснёшься чего-то очень личного. И не коснуться уже нельзя. То, что Арсений ждал этого разговора, не значит, что ему легко на него решиться.

— Открывая в городе филиал Меркурия, она хотела видеть подрядчиком по обращению с ТКО[1]только Ресайклтек, — начинает Богачев, а на его губах появляется усталая усмешка. — Видите ли, «экологичность — это принципиальный имиджевый вопрос».

То, как неожиданно и похоже Богачев пародирует Ри, заставляет меня замереть и уставиться на него. Кажется, я даже эту фразу когда-то от сестры слышала.

— А вы не хотели пускать в город конкурентов? — легко догадываюсь я, ведь именно из-за этого Арсений год назад подвергся шантажу.

— Столько лет сдерживать их, чтобы в один момент уступить девочке с обаятельной улыбкой?

От этой фразы усталая усмешка расцветает и на моих губах. Обаятельная улыбка была секретным оружием Ри, с по-настоящему ядерным потенциалом. Этой улыбкой можно было бескровно брать города и добиваться любых целей. Но в случае с Богачевым оружие массового поражения отчего-то дало осечку.

За окном расцветает предливневая свинцовая серость. Свет становится тусклее, будто кто-то повернул регулятор, и тени сгущаются по углам, прячась от надвигающейся непогоды.

— И вы не уступили. — Я отпиваю глоток из кружки и чай оставляет на губах сладкий привкус меда.

— Не уступил. А она выплеснула на меня кофе.

Ри, которую я знала, никогда бы так не поступила. Наклоняю голову к плечу, вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, солгал Богачев или пошутил, но не могу найти признаки ни того, ни другого.

— Случайно?

— Вряд ли, — он снова усмехается. — Потому что одновременно с этим ваша сестра обозвала меня упрямым бараном.

— Ри не могла! — Я качаю головой, настолько сказанное кажется невообразимым.

Мы с Богачевым словно о разных людях говорим. Жду, что Ринка как-то прокомментирует сказанное, но сестра, молчит вместо того, чтобы хоть слово сказать в свое оправдание.

Сквозь неплотно прикрытое окно с улицы тянет мокрым бетоном, озоном и пылью. Воздух тяжелеет, и дышать становится труднее с каждой минутой. Мир затих, и затихла я, пытаясь представить себе прошлое, свидетелем которого не была. Арсений не жалуется и явно относит эти воспоминания к категории приятных:

— Расскажите это еще паре человек, присутствовавших на совещании. Потом уже я понял, что такое поведение Арине не свойственно, но в тот день мы спорили так, что о сделке не могло быть и речи.

— И всё же, в конце концов вы ее заключили.

Финал истории мне известен. Ресайклтек занимается ТКО во всех филиалах Меркурия. Кроме одного. И у этого есть причина. Богачев проводит большим пальцем по краю чашки, словно убирает невидимую соринку:

— Поняв, что выбора нет, Арина сама приехала ко мне с извинениями.

— Скорее всего, — в попытке представить ход Ринкиных мыслей, я развожу руками, — она просто чувствовала себя виноватой.

— Может и так, — кивает Богачев — ему нравится моя растерянность, — но тогда мы разругались еще сильней.

Я могла бы задать еще один вопрос, но не задаю. Застываю с чашкой в руках, а Арсений откидывается в кресле и смотрит в окно: на трубы комбината, низкое небо и первые капли дождя, скользящие по стеклу. Он молчит так долго, что я успеваю сосчитать до тридцати, но потом продолжает:

— На этот раз виноватым себя чувствовал уже я. — Усмешка исчезает с губ Богачева так же неожиданно, как и появилась. — И настала моя очередь ехать к ней с извинениями.

— Она их приняла?

— Пожалуй, да, — кивает Арсений, продолжая невидящим взглядом смотреть в одну точку за окном.

Становится ясно, зачем ему так нужна была эта встреча. Богачев хотел поговорить не со мной, но та, кому он не успел сказать нечто важное, больше никогда ему не ответит. Если бы мы знали, что видим кого-то в последний раз, мы бы говорили иначе. Дольше. Честнее. Но жизнь — не черновик. И всё, что не успел, остаётся с тобой навсегда, как стопка неотправленных писем без адресата. Лишь мне досталась сомнительная привилегия получать от Арины странные подсказки. Арсений об этом не знает. Для него достаточно, что я просто как две капли воды похожа на Рину.

«Я поцеловала его тогда, — признается она тихо. — Просто, сразу, как только он вошел, можешь себе представить?»

Не могу. Чтобы сестра вот так просто взяла и поцеловала почти незнакомого мужчину? Это что-то из разряда фантастики. Но она передергивает:

«А ты, впервые поцеловавшись с Семеновым много о нем знала?»

При чем здесь Семенов? Ты ведь собиралась замуж за Фомина, вот-вот должна была состояться свадьба! Как мы умудрились отдалиться друг от друга настолько, чтобы упустить подобное? Неужели у тебя не нашлось времени рассказать?

«Скорее, у тебя не нашлось времени слушать».

Кажется, мы сестрой впервые настолько близки к ссоре. Ринка прекрасно знает, что я обязательно выслушала бы, если бы она сказала, что это важно, отложила бы все дела. Обвинения выглядят настолько несправедливыми, что я до боли спиваюсь в ладонь ногтями. Но погрузиться в обиду не дает Богачев:

— Своей непосредственностью Арина настолько выбивалась из обыденности, что зацепила меня. — Он переводит на меня взгляд, но смотрит не в глаза, а куда-то сквозь. — Я больше ни о чем и ни о ком думать не мог. И сделка между Кристаллом и Меркурием перестала быть поводом для стычек и стала просто поводом видеть ее.

— Её жених знал… о вас?

Дождь за окном превратился в сплошную серую стену. Тяжелые капли стучат по подоконникам и слезами льются по стеклам. Тучи сгустились, погрузив кабинет полумрак.

— Нет. — Богачев качает головой и, приподняв очки, устало потирает указательным пальцем переносицу. — Всё это казалось глупым и недолговечным тогда.

Действительно. В то роковое утро Олег был в нашей квартире и отношения между ним и Ринкой казались прежними. Он привычно улыбался невесте, а меня привычно бесил. Но в поведении сестры я тоже не заметила ничего, выходящего за рамки обыденности. Может она тоже считала отношения с Богачевым просто короткой интрижкой? Глотком свободы перед свадьбой? Но в словах Арсения меня зацепило слово «тогда». Оно предусматривает вопрос, который я не могу не задать:

— А сейчас?

Он снимает очки и кладет на стол. Жмурится на пару секунд, словно глазам срочно потребовался отдых.

— Сейчас я душу бы продал за то, чтобы еще хоть раз прикоснуться к ней, поговорить, или хоть на секунду увидеть ее живой. — Арсений умышленно выворачивает душу наизнанку. Эта искренность бьёт наотмашь по тому месту в груди, которое до сих пор саднит от потери. — И я больше всего на свете жалею о том, что она так и не узнала об этом.

Она знала. Ри не говорит, но я без слов это чувствую. Знала и мечтала его переубедить. Она молчит и сейчас, и я молчу, а Богачев продолжает:

— Тогда казалось, что у нас еще уйма времени. Рина всегда сама писала мне, звонила, просила встретиться, а я пытался ее избегать. Посмотри на меня? Можешь представить рядом девочку с розовыми волосами?

— Могу.

Я ведь теперь отчетливо понимаю, почему Ри его выбрала. Мы выросли без отцовского внимания, без чувства опоры, уверенности, что за нами есть кто-то, способный защитить, поддержать, решить все проблемы. И когда пришло время выбирать, обе потянулись к тем, кто мог дать это ощущение. Ринка легко променяла нытика-Фомина на мужчину сильнее, мудрей и старше. Я не осуждаю — сама поступила так же.

И глядя на Богачева легко представляю сестру с ним. Несмотря на разницу в возрасте, жесткий и непреклонный Арсений подходил ей куда лучше Олега. Фантазия рисует их рядом, и Ри на этой картинке выглядит по-настоящему счастливой. Жаль, что этой фантазии никогда не суждено сбыться.

— В тот вечер мы тоже должны были встретиться, — продолжает Богачев, хотя эта часть разговора явно дается ему нелегко. — У нас был номер в Меркурии, и я ждал ее до утра. Потом, решив, что она передумала, уехал…

Он не продолжает, но слова не нужны. Потому что утром о неопознанном трупе его «девочки с розовыми волосами» уже писали в соцсетях и о том, что Арины не стало Богачев узнал так же, как и я — жестоко, нелепо и слишком поздно.

Это добавляет к паззлу загадок и тайн Арины еще одну деталь. Я всё ждала, пока она попросит сказать Фомину что-то важное, чего не успела сказать при жизни, но фразы поддержки были не тем. Потому что Фомин был не тем. Если и был кто-то, с кем сестра хотела бы попрощаться, кому хотела бы сказать что-то по-настоящему значимое — это не Олег. Это Богачев. Что ты сказала бы ему, Ри?

«Что обязательно пришла бы» — говорит она еле-слышно за шумом моего участившегося пульса.

— Она очень хотела прийти.

Богачев не комментирует. Встав с кресла, он отворачивается к окну. В напряженных плечах вытянутой в струну спине, и в этой неестественной, почти каменной неподвижности всё, что он не сказал Ри. Я ошиблась — мысли Арсения так и останутся письмами без адресата. Тишина затягивается. Глядя на него, понимаю: он борется с собой. Секунду, две, десять. А потом голос Богачева — ровный, сухой и почти безэмоциональный, возвращает нас в реальность:

— Говорят, у убийства был организатор. — Когда Арсений оборачивается, его лицо выражает исключительно деловую отстраненность, словно не похоронил он только что внутри себя нечто очень важное. — Когда вы найдете его, Алина, прошу вас, скажите мне кто он.

— Это будет непросто, — хмыкаю я, отодвинув эмоции на второй план. — Исполнитель отказывается называть имя, а сам он очень умело замел следы.

Богачев возвращается за стол, машинально, будто ничего не случилось, поправляет ручку в подставке. Взгляд карих глаз ничего не выражает, лишь челюсть сжата чуть сильнее, чем нужно.

— Я могу как угодно относиться к Семенову как к человеку, но как к профессионалу объективен: если он взялся кого-то искать — рано или поздно найдет. Порода такая — не отступится, пока не возьмет след.

Порода. Как у служебных овчарок. Семенов оценил бы метафору. Так было раньше, но какой он теперь? Не решаюсь делиться с Богачевым сомнениями, погрузившись вместо этого в воспоминания о том, как после погони по кладбищу Костя сам сравнил себя с псом, приносящим тапочки. Тот день сейчас кажется далеким и блеклым. Слишком много изменилось.

Из офиса Кристалла я ухожу лишь под вечер. На улице стемнело, а ливень превратился в мелкую морось. Ёжусь в Гелендвагене в ожидании, пока прогреется мотор и звоню Семенову, но он сбрасывает вызов, ответив коротким сообщением:

«Остаемся здесь. Завтра заеду к тяжким, встретимся у них в одиннадцать».

Костя умело отсекает все вопросы. О том, чем он был занят сегодня. Узнал ли что-нибудь? И главный: где и с кем он «остается»? Спрашивать бессмысленно, слишком уж сухой и колючий у сообщения тон. Таким отдают приказы подчиненным, он не предусматривает личного. Кажется, Костя просто винит себя за то, что сегодня, поддавшись эмоциям, примчался ко мне и в очередной раз спрятался за своей стеной.

Подняв температуру кондиционера, я откидываюсь на спинку кресла и прикрываю веки. День выдался непростой. Откровения Богачева о Ри легли на плечи тяжёлым грузом. Слишком много нового, такого, о чём она молчала при жизни. Эти знания — как осколки стекла: красивые, но острые, режущие. Перевариваю эту новую правду, понятия не имея, что с ней делать.

«Ничего, — подсказывает сестра. — Ничего не делай, Ли».

— Не получается, — шепчу я в темноту салона. — Понять не могу, как такая перемена в тебе произошла одномоментно и незаметно?

«Ты была увлечена работой, а я не хотела беспокоить понапрасну. — Произносит она. — И я обязательно сказала бы. Поэтому и хотела провести с тобой вечер, помнишь»?

— Скажи сейчас. Всё, что не успела. Про одиночество, страхи и сомнения, о которых говорила Лерке.

Кондиционер давно наполнил теплом салон, но я никак не могу согреться. Тишина давит на уши, а мысли ворочаются медленно, как в густом сиропе. Фонари расплываются в мокрых стёклах жёлтыми пятнами, и от этого город кажется нереальным, нарисованным на холсте акварелью.

«Лерка меня понимала». — Эта короткая фраза бьет, как пощечина, заставляя взорваться от неожиданной и резкой боли:

— Лучше, чем я⁈

Между нами никогда не было скандалов. Мы с сестрой не умели кричать друг на друга. Даже когда злились, говорили тихо — так, чтобы не ранить, не задеть, не сломать хрупкое доверие, связавшее нас с детства. Любые обиды тонули в тишине, растворялись в неловких паузах, а потом исчезали сами собой — без криков, выяснений отношений и обидных слов. Сейчас что-то изменилось. Ри нет, но напряжение между нами — есть. Странное и почти физически ощутимое, готовое воспламениться от неосторожно брошенной фразы.

«Да я просто устала быть удобной, Ли! — голос сестры срывается на крик, прорывая плотину, которую она старательно строила столько лет. — Устала жить по принципу „улыбаемся и машем“! Устала кивать и соглашаться! Устала быть папиной надеждой, Олеговой невестой, твоей второй половинкой. Устала быть образцовой, ответственной, правильной. Я хотела просто… жить. Ошибаться. Злиться и плакать. Без оглядки на то, кто что подумает».

— Но ты могла, Ри, всегда могла! — Слезы текут по щекам быстрее, чем дождевые капли по стеклу. Мои это слёзы или Ринкины — не знаю.

«Такой была ты. У меня никогда не получалось. — Её сожаление, горькое, как запах дыма, впитывается в одежду и волосы, так, что ничем не смыть. — С Сеней я была настоящей. Я ничего не боялась и не пыталась казаться идеальной, пусть и недолго».

Эту боль мы делим напополам. Но легче она от этого не становится. Мы обе задыхаемся, только каждая в своей тишине. Я злюсь на неё — за то, что молчала. За то, что выбрала притворство. За то, что оставила меня одну с вопросами, на которые теперь уже не ответить. А Ри злится на меня — за то, что я не замечала, не спрашивала, не чувствовала, как ей тяжело. И эта глухая, почти осязаемая злость вибрирует туго натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. В висках пульсирует и я с силой давлю на них кончиками пальцев:

— Значит, ты вернулась для того, чтобы придавить меня этой неподъемной виной?

«Нет, — уверенно отзывается сестра. — Чтобы не позволить тебе повторить мою ошибку».

[1] ТКО — твердые коммунальные отходы.