Under Control — Kazaku

Фомин заявляется в кабинет первым. Вопреки ожиданиям, Олег не торопится ругать меня за увольнение любовницы, а неторопливо подходит к моему столу.

— Ну и зачем?

Я готова была к злости, формулировала в голове оправдательно-обвинительные (потому что лучшая защита — нападение) монологи, но он произносит это с усталым вздохом и ни один из заготовленных монологов не подходит.

— Может стоило сначала поговорить? — задает он следующий вопрос.

Фомин сейчас не враг, а снова — несправедливо обиженный Пьеро, и вместо того, чтобы воевать, я внезапно теряюсь. Без уточнений о том, что Ри всё ещё существует в моей голове, обвинения в предательстве кажутся глупыми, а рассказывать о мелаксене в кофе нельзя. Третий вопрос Олега вообще выбивает у меня почву из-под ног.

— Ты же не хуже меня знаешь, как сложно жить дальше… без неё, Аля?

Уволив Вику, я ощущала себя победительницей, но на самом деле просто в очередной раз разрушила. Отношения — то, что я сама не умею строить. Поэтому ответить получается только тихим, виноватым и честным:

— Знаю.

Папа прав. Я не умею управлять эмоциями. Это они управляют мной и до Ринкиной рассудительности мне далеко. Олег разводит руками:

— Тогда в чем дело?

Действительно, в чем? Ведь достаточно было бы просто пригрозить Вике раскрыть ее тайну, и она была бы как шелковая? Может даже получилось бы переманить знающую коллектив от и до Васильцову, на свою сторону и именно она помогла бы найти организатора убийства? Но я доверилась эмоциям и… Ринке. А где сейчас сестра со своими псевдо-мудрыми советами?

«Скажи, что приревновала», — неожиданно заявляет знакомый голосок в голове, вогнав меня в еще больший ступор.

Приревновала? Я? Увидев Фомина с Васильцовой, я испытала всё, что угодно, только не ревность. Ситуация складывается — глупее некуда, но никакой более удобной лжи в голову не приходит. Еще и Фомин наклоняется ближе, сбивая с мыслей.

— Понимаешь… — несмело начинаю я, в надежде придумать что-нибудь ещё, но, как назло, предложенный Ринкой выход — единственный.

Слова не идут. Застревают где-то между горлом и губами, потому что сказать «я приревновала» — равносильно признанию, что Олег для меня хоть что-то значит. А он не значит. Ничего. Совсем.

Но Ринка права: это единственное объяснение, которое он поймёт и примет. Мужчины устроены просто: уволила соперницу — значит, ревную. Фомину это польстит, и он не станет копать глубже. Объяснения и выяснения отношений — это не для меня. Я предпочла бы сейчас, как раньше, не моргнув глазом выехать на осмотр трупа, чем терпеть вот это всё. Там хотя бы все было понятно и решаемо. А здесь, что бы я ни делала, каждый раз оказываюсь не права.

— Я увидела вас вместе, и у меня внутри что-то… — запинаюсь, отвожу взгляд, но даже это не помогает. — Сорвалось. Я тебя приревновала.

Выговорив, наконец, нужные слова, выдыхаю задержанный в легких воздух, а замерший на несколько секунд мир снова оживает. Мне не слишком-то важен ответ Фомина. Главное: я справилась с практически непосильной задачей. Но многозначительное покашливание раздается не от него, а у входа в кабинет, и хотя дверной проем заслонен плечом Олега, я хорошо знаю кто по закону подлости должен там находиться. Костя подтверждает эту догадку хмурым:

— Я, пожалуй, позже зайду.

Бли-и-и-н. Степень неловкости и глупости ситуации познается в сравнении. Секунду я разрываюсь между выбором: ткнуть Фомина лицом в стол за неумение закрывать двери или бежать за Семеновым с попытками все ему объяснить. Я ведь понятия не имею, что Костя слышал и что подумал. Хихикающей в глубинах подсознания Ринке повезло, что она уже умерла. Кажется, моё положение сложно усугубить, но Олег легко справляется с этой задачей парой новых вопросов:

— Это ведь он, да? Он тот, кого ты представляешь на моем месте?

Фомин не дурак, он давно обо всём догадался. В его тоне нет торжества или насмешки, но я всё равно воспринимаю сказанное, как обвинение. Злость поднимается к горлу комом горечи — такой густой, что хочется выплюнуть её вместе с непрошеным осознанием собственной уязвимости.

— Даже если так, то что? — заявляю я, дерзко вскинув подбородок.

— То, что он в очередной раз разобьет тебе сердце, Аля. Если еще осталось, что разбивать. — От слащавого понимания в его взгляде хочется взвыть и сопротивляться еще сильней.

Я выдерживаю, но не скрываю недовольства:

— Может быть. Ты-то здесь причем?

— Я просто беспокоюсь о тебе. — Рука Олега зависает в воздухе, словно он хотел коснуться меня, но в последний момент не решился. — Хочешь, сделаем ставки? Сколько времени ему понадобится, чтобы окончательно тебя добить?

— Не хочу, — ворчу я и всё же отвожу взгляд.

— Я тоже не хочу. Просто будь осторожна. — Сцепив пальцы в замок, Фомин тоже смотрит не на меня, а на них. Добавляет тихо: — И пообещай: когда это случится и ты снова придешь ко мне, между нами всё будет по-настоящему. Мы будем собой, а не кем-то другим.

Сейчас, после того, как Костя ушел с убеждением, что я влюблена в Фомина, эта перспектива реальна, как никогда. Семенов ведь даже слушать моих оправданий не станет и сколько бы попыток я ни испробовала — он не останется. От этого осознания паршиво до крайности. Еще и Олег ждет моего ответа так, как подсудимые обычно ждут приговора.

— Хорошо, — нехотя обещаю я, потому что предполагаемый им исход весьма вероятен, а если это случится — станет абсолютно всё равно, кто будет со мной рядом. Олег, так Олег. Возможно, он по-своему прав, употребив «когда» вместо «если».

Фомин всё же касается моей руки холодными пальцами, а прежде, чем уйти, без просьб обещает выгородить меня перед отцом. Но как-то не верится, что существуют какие-нибудь доводы, которые заставят папу отказаться от идеи сожрать меня живьем за очередное несанкционированное увольнение. Эти размышления заставляют остатки благоприятного настроения рассыпаться в прах. Кажется, он даже скрипит на зубах.

«Это ты скрипишь зубами, — поддевает Ри, отказавшаяся разделить со мной приступ меланхолии. — Прекращай страдать».

Я не остаюсь в долгу, пробурчав:

— Если бы не твой дурацкий совет, мое положение было бы вполовину менее плачевным.

Теперь кажется, будто Ринка снова решила заняться сводничеством, выбрав мишенью меня и Фомина. Прежде, она уже проворачивала подобное, но больше я на такое не поведусь. Нас действительно тянет друг к другу, но это притяжение неправильно сросшихся при переломе костей, ноющих при смене погоды. Мы не должны быть рядом, но рядом, каким бы неправильным это ни казалось. Я признаю логику в действиях Ри, но всё равно продолжаю ворчать на нее почти час. Потом, вспомнив, что отца теперь можно не бояться, сама направляюсь к нему в кабинет. Визита Семенова я теперь всё равно вряд ли дождусь.

Владимир Малинин поднимает взгляд от бумаг на столе, а судя по тому, что он не принимается с порога отчитывать меня за увольнение Васильцовой — Олег и здесь уже побывал.

— Послушай, Ли, — начинает папа и задумчиво поправляет край стопки бумаг на столе. — Что у тебя с этим… Семеновым?

Определенно, Олег не ограничился обещанным разговором о Виктории. Или до папы просто дошли наконец слухи о нас с Костей. В любом случае я с гораздо большим удовольствием поговорила бы о Васильцовой, и снесла очередные нападки, вместо того, чтобы обсуждать с отцом личную жизнь. За двадцать девять лет моего существования она не интересовала его ни разу.

«Потому что у тебя ее не было», — резонно подмечает Ринка, но легче от этого не становится.

— Костя мне нравится, пап, — заявляю я, решительно скрестив руки на груди. — Сильно нравится, серьезно, по-настоящему. И я хочу быть с ним рядом.

'Нравится — не самое точное из определений, которым можно охарактеризовать мои чувства. Оно просто самое нейтральное и удобоваримое. Но папа всё равно хмурится и качает головой.

— Кто угодно, только не он.

Напряжение витало в кабинете и до его ответа, но теперь сгустилось и заискрило. Кажется, отцу этот разговор тоже дается нелегко. Он смотрит в упор, но в его взгляде не жесткость, а почти незнакомая растерянность. Не будь ее, я бы промолчала и привычно ушла, но чувствую, что могу наконец выяснить правду, поэтому выплевываю короткое:

— Почему?

Папа молчит, сведя пальцы домиком и уставившись на них так, словно предпочел бы спрятаться в этот домик от меня и моих вопросов. Проходит почти минута, прежде, чем он, пересилив себя, резко бросает:

— Он — живое напоминание об опознании. И один из тех, кто не справился.

Я могла бы догадаться. Сама в свое время винила Костю в том, что гибель сестры целый год оставалась нераскрытой. Но давно не виню.

— А если я скажу, что он справился, только не сразу? — шагнув к столу, горячо вступаюсь за Семенова я. — Если скажу, что я стала бы третьей жертвой Тихомирова, если бы не он?

— А это так?

Отец не верит. Думает, что мои слова — попытка его переубедить. Он столкнулся с Костей в момент максимальной уязвимости. Немудрено, что тот стал для него определенным триггером и напоминанием о дне, который папе хотелось бы забыть.

— Я не лгу. Просто если бы рассказала сразу, когда приехала к тебе через несколько дней после поимки убийцы, это вызвало бы слишком много вопросов. В тот момент я не готова была на них отвечать.

— А сейчас готова?

— Сейчас готова! — Я сглатываю непойми откуда взявшийся ком в горле и продолжаю: — Костя спас меня в тот вечер, пап! А год назад поймал пулю, которая предназначалась для меня. Поэтому ни один другой мужчина мне не нужен. Только он.

Солнце пробивается сквозь туман и ложится на стол жёлто-белыми полосами — неровными, словно кто-то пролил молоко и не вытер. Вряд ли сказанного мной достаточно, чтобы папа смирился с мыслью, что я вцепилась в Семенова мертвой хваткой. Ему нужно время, чтобы обдумать мои слова и принять правду. Я готова это время дать, поэтому, развернувшись, собираюсь уйти.

— Хорошо, — нехотя отвечает отец, а когда я уже у двери, добавляет коротко и отрывисто: — Тогда ты должна знать еще кое-что. Семенов сам приезжал ко мне тогда, год назад, за день до тебя. И просил о том же, о чем сейчас просишь ты — чтобы между вами всё было серьезно.

Сознание мгновенно сопоставляет факты и воспроизводит события годичной давности так, словно это было вчера — детально восстанавливает хронологию. Наш с папой ужин. Его намеки на то, что мне стоит уволиться и внезапную холодность Семенова, ни с того ни с сего решившего меня избегать. Костя хотел быть со мной уже тогда, но отступил из-за папиных слов.

— Ты отказал ему, — не спрашиваю — утверждаю, потому что уверена, что так и было.

— Конечно. А потом ломал голову, выискивая способ запретить тебе возвращаться к нему. И сейчас не хочу, чтобы ты чувствовала себя ему обязанной.

Но я чувствую. И не только это. Тени от жалюзи дрожат на стенах так же, как ресницы. Впервые между мной и отцом такой уровень доверия. От этого непривычно и… тепло.

— Потому что если бы запретил, я мчалась бы вдвое быстрей, — с понимающей улыбкой хмыкаю я.

Мы оба это прекрасно знаем. Папа усмехается:

— Значит, хочешь мчаться теперь?

— Хуже. Теперь я хочу за него замуж.

Я сказала это несерьезно. Просто ему назло, в отместку за то, что год назад именно он стал причиной нашего с Семеновым разрыва. Но возвращаясь в свой кабинет, не могу понять, почему Костя вообще об этом у него спрашивал? Наши отношения с папой тогда были настолько натянутыми, что что любой разговор трещал по швам с первой же фразы. Семенов об этом знал, но счел его мнение решающим.

«Неужели ты до сих пор не поняла, что для того, кто подростком остался в полном одиночестве, семья важнее всего? — легко объясняет Ри. — Поэтому Костя считал себя обязанным жениться на Анисе, когда та забеременела и не прервал общение с Савкой даже отгородившись от всего мира».

— Зато со мной прервал первой, — фыркаю я, и лишь потом замечаю, что парень из отдела айти, имя которого я забыла, странно на меня смотрит.

«У него были причины. Семенов считал, что поступает правильно».

Коридор полон людей и для того, чтобы придать разговорам с умершей сестрой вид нормальности, я подношу к губам телефон и высказываю недовольство уже ему:

— После того, что ты сегодня устроила, у Семенова прибавилось причин держаться подальше! Ты вообще на чьей стороне⁈ Костя слышал достаточно, чтобы додумать такое, чего у меня даже в мыслях не было. Теперь он выстроит между нами еще одну стену, выше прежней и будет держаться ещё дальше, холодней и молчаливей. Теперь он…

«Теперь он ждет тебя у кабинета, и если не хочешь, чтобы Костя услышал твой обвинительной монолог, пора прекратить возмущаться», — перебивает Ри с ноткой самодовольства в голосе.

Заявление заставляет меня замолчать, но скорее от неожиданности. Сперва кажется, что сестра пошутила, потому что в то, что после увиденной сцены с Олегом Семенов явился ко мне добровольно и самостоятельно, не верится. Но его силуэт, который я уже не смогу спутать с кем-то другим, и правда маячит у кабинета.

— Есть минутка? — интересуется Костя, словно час назад не случилось ничего, выходящего за рамки обыденности.

Но ведь случилось. И по тому, как старательно Семенов не встречается со мной взглядом, ясно: он всё слышал и ничего не забыл. Просто обсуждать увиденную сцену не станет, поэтому я отсекаю оправданиям возможность сорваться с языка, до боли закусив край нижней губы. Киваю и открываю ключом дверь кабинета, приглашая Костю войти.

— Что ты знаешь о Калининградском филиале? — Он останавливается у самого входа, словно стол, у которого я сегодня разговаривала с Фоминым, заминирован или посыпан спорами сибирской язвы.

— Он самый далекий. — Я пожимаю плечами и бесстрашно устраиваюсь на рабочем месте, продолжая перечислять: — Самый новый (Ри ездила на открытие за полгода до гибели). И, судя по отчетам, самый убыточный.

— А посещаемость там в полтора раза выше некоторых местных отелей, добавляет Костя и мой удивленный взгляд наконец встречается с его — безапелляционным. — Только не говори об этом пока никому, Мальвина. Хочу сначала попросить парней из моего отдела кое-что проверить.

Что бы Семенов ни нашел про Калининградский филиал, эти мысли занимают его настолько, что он даже не заметил, как только что назвал «своим» отдел, которым уже год руководит Родионов. И про Васильцову ни слова не сказал, хотя мог бы.

— Давай съездим завтра? — предлагаю я, надеясь воспользоваться этим обстоятельством, чтобы обойтись без уговоров и противостояния.

У меня получается, потому что Костя, почти не отвлекаясь от своих мрачных раздумий коротко кивает:

— Давай.

Не спешу радоваться этой подозрительной сговорчивости, понимая, что он скорее всего просто снова сдвинул границы между нами еще дальше, и с этого расстояния ему плевать, чувствую ли я что-нибудь к Фомину.