Diggin' — Kovacs

Выходные привычно провожу на кладбище, сидя на скамейке у Ринкиного памятника. Ветер гоняет по плитам розовые лепестки, а я, под аккомпанемент карканья воронов, меланхолично качаю ногой. Слушать сестру не стоило.

— «Оттолкни его, иначе он сделает это сам», — передразниваю я и недовольно закатываю глаза. — Это был такой себе совет, Ри. Теперь мы с Костей вообще не разговариваем.

Семенов, кажется, даже рад такому стечению обстоятельств — не ищет встреч, не звонит, не пишет. Я же тщетно пытаюсь придумать повод заехать в отель, но кроме вопроса о том, не нужно ли Косте застегнуть пуговицы, причин в голову не приходит.

«Правильно ты все сделала, — усмехается Ринка, когда я в который раз завожу пластинку „зачем я вообще тебя послушала“. — Не всё сразу. Дай ему время».

— Сколько? Ещё год? Два? Десять?

Знакомый ворон отвечает с соседнего надгробия, но я всё ещё не понимаю по-птичьи, а у Ри на мой вопрос нет ответа. Разглядывая ее снисходительную улыбку на черном граните, решаю в понедельник начать всё сначала. С завтрака, пуговиц, непринужденных разговоров о работе. Понятия не имею что делать, но и бездействовать не могу, поэтому буду бороться до последнего.

Утром понедельника готовлю омлет Пуляр с форелью и зеленью, нарезаю хлеб для тостов, варю кофе и в мрачном одиночестве ем свою порцию на кухне отеля. У дверей триста одиннадцатого номера всё равно оказываюсь раньше обычного, стараясь скрыть нетерпение. Костя появляется на пороге через несколько секунд после короткого стука — свежий, выбритый, пахнущий сандалом, метелью и гелем для душа. Но пуговицы рубашки расстегнуты — договор есть договор.

— Доброе утро, — произношу я чересчур жизнерадостно и, кажется, переигрываю — актриса из меня всегда была так-себе.

Семенов отводит взгляд:

— Ты рано.

Хорошая новость — от завтрака на столе осталась только грязная посуда. Но есть и плохая: теперь мы ведем себя так, словно два дня назад ни на какой крыше Талассы никто никого не целовал, а стена, которую Костя выстроил между нами, не только не сдвинулась ни на миллиметр, но и покрылась ледяной коркой. Сделать очередной первый шаг в его сторону не даёт гордость, и за весь путь до работы мы едва ли обмениваемся парой коротких ничего не значащих фраз.

Семенов ведь тоже гордый и в упрямстве мне с ним не тягаться. А теперь, когда Костя решил, что отталкивать меня и страдать — его работа по совместительству, понятия не имею, как к нему подобраться.

На парковку Талассы въезжаем в молчании. Пока я глушу двигатель, Семенов выходит первым, не собираясь меня дожидаться. Ежусь от хлопка двери, словно меня ударили током. Несколько секунд сижу и злюсь, сжимая руль. Всё стало только хуже. У меня снова нет никакого плана. Понятия не имею, сколько времени осталось, прежде, чем Костя снова ускользнет из моей жизни. На этот раз навсегда. Голос Арины возвращает к действительности:

«Не раскисай, Ли. У тебя есть дела поважнее, чем страдать по Семенову».

— Это какие? — бормочу я рассеянно, глядя на его удаляющийся в сторону Талассы широкоплечий силуэт.

«Поехали, посмотрим на ремонт первого Меркурия?»

Сперва хочется возразить: стол завален отчетами и неразобранными письмами. Виктория наверняка уже принесла утренний кофе — у цветка в углу от него зависимость. Но цветок потерпит пару часов, а бумажки никуда не денутся. Побыть с сестрой — именно то, что мне сейчас нужно.

Ремонт идет полным ходом. Прораб здоровается, но, не успев отчитаться о ходе реконструкции, уносится встречать бетономешалку. Рабочие почти не обращают внимания, пока я брожу по усыпанным цементом коридорам, обходя груды строительного мусора, зато Рина сыплет идеями, не умолкая ни на секунду:

«Здесь мы поставим диваны цвета морской волны… Здесь — стеллажи с книгами, чтобы гости могли читать за завтраком…»

Пытаюсь понять, было ли это в проекте или сестра, как обычно, импровизирует. Раньше она часто так делала: видела то, чего остальные не видят. А сейчас, по злой иронии, её не слышат остальные, но слышу я.

«Мне нравится», — резюмирует, наконец, она, и я почти вижу, как Ри крутит головой, представляя на месте кирпичной кладки, новые перегородки и широкие витражные окна.

Будь она по-настоящему рядом, солнечные лучи сейчас бликовали бы на изгибах розовых локонов. Сложно забыть этот оттенок, похожий на отблеск заката на воде, когда солнце цепляется за горизонт.

«Знаешь, я так и не осмелилась зайти сюда», — признается Ри, когда мы останавливаемся у заваленного досками дверного проема на втором этаже.

Сейчас здесь голые стены и груды цементной пыли, но раньше это был кабинет родителей — в те времена, когда у Меркурия не было отдельного офиса, а штат состоял из двадцати человек. После маминой гибели папа оставил всё таким, как было при ней и закрыл дверь на ключ, словно так можно было законсервировать память.

— Может, отцу будет легче, если первый Меркурий станет другим? — я, неопределенно пожимаю плечами. — Или… если вообще перестанет быть Меркурием. Он бы не рассматривал вариант с продажей, если бы не был к нему морально готов.

«Он рассматривает его лишь как крайнюю меру, — ворчит Ри, и становится понятно: если кто-то и не готов к продаже, так это она. — А я, в отличие от него, в тебя верю».

— Ну так помоги, если веришь! — вырывается у меня так резко, что я сама пугаюсь собственного голоса. — Объясни, почему без тебя сеть стала убыточной? Расскажи то, что не успела рассказать перед смертью!

Рина вздыхает усталым и тяжелым вздохом человека, знающего намного больше, чем может сказать.

«Всё тайное когда-нибудь станем явным, Ли, — уклончиво отвечает она. Секреты не живут вечно. Они как туман над морем — рассеиваются, когда приходит солнце. Ты с детства любила головоломки. Считай это одной из них».

В бытность работы следователем, я слышала сравнение тайн с трупами, которые весной находят грибники, но смысл тот же: нужно время, а его у меня нет. Не справлюсь — Меркурий перейдет Архи-Строю, а Семенов уедет.

«А ты?» — тут же вмешивается в ход моих мыслей Ри.

А я понятия не имею, что в таком случае будет со мной, но чувствую, что сестра и на этот вопрос откуда-то знает ответ. Только говорить не планирует. Хочет, чтобы я догадалась сама.

В Талассу возвращаюсь к обеду. Разговор с Ариной придал решимости действовать и, оказавшись в кабинете, я с готовностью зарываюсь в отчеты. Единственная подсказка, которую Ри дала мне — она не была гениальным управленцем. Причина убыточности Меркурия кроется в другом. И мне под силу эту причину найти. Но потратив на разбор документов еще пару часов, я так и не приближаюсь к разгадке.

Отложив бумаги на край стола, встаю. Разминаю затекшие от долгого сидения мышцы. Собираюсь сходить к отцу, чтобы обсудить с ним то, что узнала от Нестерова, но голос Арины снова врывается в голову, нарушая планы:

«Зайди лучше к Олегу»

— Это еще зачем? — замираю я на полпути к двери. — Не думаю, что после ребрендинга Нестеров выгонит Фомина с насиженной должности. Да и вообще не уверена, что хочу разговаривать с Олегом о будущем.

Но Ри не переубедить. Будто этого мало, она еще и подгоняет меня. Подталкивает невидимой рукой, пока бреду по коридору, еле переставляя ноги. Пытаюсь понять, зачем мне вообще сдался Олег. Ри явно одержима новой идеей — игрой, в правила которой я не посвящена. Когда-то с ее подачи я уже переспала с Олегом и ощущала себя тогда примерно так же.

«Не волнуйся, спать с ним сегодня не придется», — смеется сестра, но мне не передается ее веселье.

Чтобы не выдавать коллегам свою ненормальность, приходится тихо прошипеть:

— Я и не планировала.

Коридор кажется длиннее обычного. Каблуки бьют по плитке, отсчитывая секунды. Я так увлечена ворчанием на Ри, что не стучу — просто толкаю дверь. И замираю в дверном проеме. Слишком неправильно, но в то же время, четко и ясно то, что я вижу.

Виктория, сидящая на столе Фомина в задранной до пояса юбке. Ажурные резинки чулок, обтянувшие загорелую кожу бедер. Пальцы Олега на ее талии. Бли-и-и-ин. Они же при других общаются строго официально и вообще я никогда не замечала за Фоминым симпатии к секретарше. Моя невнимательность обернулась тем, что сейчас привычный мир неожиданно и резко разлетается на осколки.

— Алина… — Первым приходит в себя Фомин. — Ты…

В таких случаях принято говорить «ты не так всё поняла», но растрепанные волосы, неровные пятна румянца и сбившееся дыхание Васильцовой не оставляют сомнений, от чего я их только что отвлекла.

Сама не знаю, что должна делать в такой ситуации и впадаю в ступор. Я не испытываю к Фомину романтических чувств, а его невесты третий год нет в живых. Теоретически Олег имеет право делать в своем кабинете всё что хочет, хоть с Васильцовой, хоть без неё. Правда, лучше бы он при этом дверь на замок закрывал. Проблема в том, что Ри, хотя формально мертва, всё ещё существует в моей голове.

— Я не вовремя, — заканчиваю я начатую Фоминым фразу ровным, чужим голосом и, бросив напоследок взгляд на судорожно одергивающую блузку Викторию, выхожу из кабинета.

Внутри внезапно образуется гудящий вакуум. Он пульсирует, словно кто-то вынул из грудной клетки все органы и оставил пустоту. Захлопнув дверь, я шагаю по коридору обратно. Бездумно переставляю ноги, пытаясь прийти в себя и перестать мысленно называть Олега подлецом. Ри ведь любила его! Готовилась к свадьбе с ним, а теперь…

Формально Ри нет, но она есть. Не только, как бесплотный голос. Она в каждом вдохе, который я делаю за нас двоих. Злиться вместо нее глупо, особенно в моем случае, но я злюсь. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Пустоту в груди полностью заполнила ярость — слепая и горячая, с бульканьем кипящая внутри, словно тягучий и липкий деготь.

Предатель. Мне стоит вернуться и, как минимум, швырнуть ему в лицо оскорбительное «как ты мог?»

«Не вздумай, — заявляет сестра и ее голос слишком спокоен для той, кто только что лицезрела измену собственного жениха. — Я тебе не для того всё это показала».

Резко остановившись у окна, упираюсь руками в холодный подоконник. Вдали серое небо, туман и очертания сопок — сегодня какие-то плоские, ненастоящие, словно нарисованные. Картинка перед глазами расплывается, потому что смотрю я прежде всего на отражение в стекле и мне кажется, что волосы девушки на нем — розовые и длинные, а не короткие и голубые.

— Показала? — шепотом переспрашиваю я, почти не заботясь о том, слышит ли меня кто-нибудь из коллег. — Но если тебя не беспокоят их отношения, то… что тогда?

«Злость, лучше печали, — судя по легкомысленному тону, Ри улыбается. — Ты сама так говорила. А теперь совсем расклеилась и зациклилась на Семенове».

— А ты говорила, что Семенов мне нужен.

«Я и не отрицаю, — легко соглашается невидимая собеседница. — Но так его не вернешь. Думай, как прежняя Алина Малинина».

Прежняя? Та, кем я была до гибели сестры или после? Или та, кем я была до того, как Семенов разбил мне сердце? Решив не игнорировать совет, абстрагируюсь от мыслей о Косте и прислушиваюсь к собственным ощущениям. Опускаю веки, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вычленяю из зыбких, как туман над морем, мыслей самое важное:

— Прежняя я первым делом уволила бы Васильцову. — Резко открыв глаза, снова вижу перед собой пасмурную серость за окнами. — Но папа будет явно не в восторге, он мне еще Корсакова не простил. И Фомин не обрадуется. И Костя запретил ее увольнять…

«А когда ты их слушала, Ли? — резонно подмечает Ринка. — Не пытаться быть для всех хорошей всегда было твоей суперсилой. А для увольнения Вики у тебя теперь есть отличный повод».

За спиной раздаются шаги, и я легко распознаю чьи они по характерному цокоту тонких шпилек. На лице Васильцовой — тщательно выверенная смесь смущения и неловкости. Она опускает глаза, поправляет выбившуюся прядь, теребит край блузки, которую совсем недавно торопливо застёгивала. Она — хорошая актриса. В отличие от меня.

— Алина Владимировна, я… — начинает она, и голос дрожит. Искусственно. Каждая интонация отрепетирована за те пару минут, что отделяли её выход из кабинета Олега от встречи со мной.

— Виктория, — перебиваю я холодно-деловым тоном. — Пойдёмте за мной.

Теперь каблуки цокают за моей спиной. Очень похоже на тиканье невидимых часов, гулко отмеряющих переломные моменты. Под этот звук легко просчитывать тактику предстоящей беседы.

Она больше напоминает допрос, потому что когда Васильцова опускается в удобное кресло напротив моего стола, я предпочитаю не садиться и кружить вокруг нее, засыпая неудобными вопросами. И, хотя каждый из них с треском бьет по ее самоуверенности, первые десять минут Вика держится молодцом. Кажется, что ей даже нравится моя теперешняя осведомленность об их с Фоминым романе:

— Личные отношения на рабочем месте — не повод для увольнения, Алина Владимировна. — Жду, что она припомнит о том, что с моей сестрой Олег отношения не скрывал, и я сожру ее живьем. Но у Вики хватает ума не дразнить меня. С самодовольной улыбкой она красиво, как актриса старого кино, закидывает ногу на ногу. — Максимум — нарушение корпоративной этики. И если вы уволите меня, то из Меркурия я пойду прямиком в трудовую инспекцию.

Я не сильна в трудовых спорах, но представляю себе штрафы, судебные тяжбы и иски, которые хитрая Васильцова готова навлечь на компанию. Мысли обо всём этом оседают в том самом липком дегте, который до сих пор булькает в груди и совсем меня не пугают. Я даже зеркалю улыбку Вики, но она получается плотоядной:

— Не пойдете. — Подхожу ближе и, скрестив руки на груди, останавливаюсь напротив. — Потому что если вы так поступите, то я напишу заявление о незаконном обороте сильнодействующих веществ, доведении до психического расстройства и покушении на убийство.

Улыбка сползает с лица Васильцовой. Я немного сгустила краски, усугубив квалификацию содеянного, но по правилам угроз без этого не обойтись. Виктория прекрасно понимает о чем речь. Теперь она испуганно моргает иссиня-черными наращенными ресницами.

— Я ведь совсем недавно из комитета уволилась, — продолжаю я, сверля ее взглядом. — Меня по знакомству даже без очереди примут.

— Алина Владимировна… — Вика нервно заламывает пальцы, а ее лепет теперь кажется более искренним: — Я не хотела ничего такого…

— Следствие разберется, — отрезаю я, и, делаю к ней ещё два резких шага, чтобы, нависнув над креслом угрожающе прошипеть: — И если я узнаю, что именно ты причастна к смерти моей сестры, я тебя даже в изоляторе достану. А я узнаю, можешь не сомневаться.

Чёрный дёготь в груди кипит и пульсирует, растекается по венам тягучей, обжигающей лавой. Я даже чувствую его вкус — горький, металлический, — когда облизываю пересохшие губы. Он заполнил каждую клетку, вытеснил остатки страха, сомнений и жалости.

Злость тоже чёрная, пахнет горелым и оставляет на внутренностях сажу. Она не даёт дышать полной грудью, но зато не даёт сломаться. Она действительно лучше печали. Печаль — это тишина, безысходность, опущенные руки. А ярость — сила и действие. Возможность наконец-то перестать быть жертвой и стать тем, кто первым наносит удары.

От моего Виктория ломается. Сначала просто опускает плечи, потом закрывает лицо руками и спустя секунду из-под ладоней раздаются приглушенные всхлипы:

— Я не хотела, — бормочет она сквозь слёзы. — Клянусь, я не хотела никому навредить… Это всё из-за него. Из-за Олега.

Я застываю и молчу. Не сажусь и не приближаюсь. Стою, скрестив руки на груди и повинный монолог не заставляет себя долго ждать:

— Когда вы пришли, он перестал на меня смотреть, — голос Виктории срывается, слёзы текут по щекам, размазывая тушь. — Совсем. Раньше мы… А потом я стала не важна. Только вы и только Меркурий. Казалось, если вы уйдёте, всё вернётся. Я просто хотела, чтобы вы устали. Чтобы сами захотели уехать…

Она поднимает на меня заплаканные глаза:

— Не пишите заявление, Алина Владимировна пожалуйста. Я уволюсь и уеду. Вы меня больше никогда не увидите…

Дёготь ненависти никуда не делся. Он застыл, покрыв сердце черной блестящей коркой.

— У вас есть час, чтобы собрать вещи, — говорю я ровно. — Заявление об увольнении напишете у кадровиков. Если я узнаю, что вы обжаловали его в трудовой инспекции или суде… — делаю паузу, давая словам осесть. — Если до меня дойдёт, что вы с кем-то обсуждали то, что здесь произошло… сделаю то, что обещала.

Виктория часто-часто кивает, как заводная кукла и поднимается, шатаясь. У двери она останавливается, оборачивается, желая что-то сказать, но я перехватываю взгляд и отрицательно качаю головой. Если Васильцова не связана с Тихомировым, то и говорить не о чем.

После ее ухода тишина в кабинете становится абсолютной. Опустившись в кресло, я прикрываю глаза и несколько минут сижу, слушая, как затихают в коридоре удаляющиеся шаги.

Остаётся только ждать и гадать: кто придёт первым? Олег — высказать недовольство и попытаться защитить любовницу? Папа — прочитать лекцию о том, что нельзя принимать поспешных решений и портить отношения с людьми, не имея стопроцентных доказательств вины? Или Семенов, запретивший увольнять Васильцову до того, как мы выясним все связи и мотивы.

Откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок. На часах — половина четвёртого. Рабочий день ещё не кончился.