Simple Waltz (No. 2) — Kapiton Neklyudov

Имя достаточно редкое. Я успеваю догадаться о том, кто передо мной до того, как папа его представляет:

— Марк Нестеров…

— Таласса — ваше творение, — улыбаюсь я, вспомнив о словах Леры. — Редко восхищаюсь архитектурой, но здесь видна рука мастера.

— Это скорее хобби, — губы мужчины расплываются в добродушной усмешке. — Когда-то я мечтал стать художником и теперь таким способом реализую утраченные амбиции.

Вопреки папиным заверениям о моем неумении налаживать контакты, с Нестеровым легко удается поддерживать классический смол-ток[1]. Я признаюсь, что тоже с детства мечтала быть совсем не тем, кем стала, а он высказывает шутливые предположения о том, какая работа могла бы мне подойти, хотя я почти уверена: он знает о моем следственном прошлом. Ри не могла не рассказать. Наш разговор никак не касается сестры. Ни я, ни Марк не решаемся произнести ее имя вслух, но Ринка отчего-то незримо ощущается рядом, словно стоит за спиной, наблюдает, улыбается — и, кажется, одобряет.

Папа отходит, бросив на меня короткий предупреждающий взгляд. В нем читается: «не подведи». Олег тоже занят — Виктория что-то быстро говорит ему, прикоснувшись к локтю, и они уходят к бару. Мы остаёмся вдвоём.

— Марк, — я решаюсь, пока пауза не затянулась. — Отец упоминал о каком-то предложении Архи-Строя для Меркурия. Я не в курсе деталей. Что он имел в виду?

Вопрос повисает в воздухе, и улыбка сползает с лица Нестерова, сменившись скептическим выражением лица. Он отпивает глоток шампанского и какое-то время молчит, разглядывая бокал, будто золотистые пузырьки могут ответить за него.

— Честно? — он наконец поднимает на меня взгляд. — Я не уверен, что должен обсуждать это с тобой без твоего отца.

От мыслей, что папа решил скрыть от меня намечающуюся сделку, становится еще любопытней. Интересно, знала ли об этом Ри?

«Они решили это через год после моей смерти, — неожиданно мрачно просвещает сестра. — Сейчас знаю. И тебе знать не помешает».

— Марк. — Я делаю умоляющий взгляд. — Кажется, речь идет о чем-то важном для моей семьи, я должна быть в курсе.

— Если бы Малинин хотел рассказать тебе, Алина — сделал бы это сам.

— Отец не доверяет мне так, как доверял Ри.

Снова использую ее имя как козырь. Оно повисает в воздухе, словно кто-то написал его розовым неоном. Марк меняется в лице — не сразу, но заметно. Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Рина… — он замолкает, будто боясь проговориться, потом всё же решается. — Рина наверняка хотела бы, чтобы Меркурий остался в семье.

— В семье… — повторяю я тихим эхом, не желая верить только что пришедшей на ум догадке.

Марк напряженно кивает:

— Архи-Строй выкупит Меркурий, если к концу года сеть не выйдет на показатели стабильной прибыли.

— Если я не справлюсь, — не своим голосом подвожу я итог, потому что от осознания сути сказанного Нестеровым внутри что-то оборвалось. — Почему именно вы?

Он проводит рукой по темным волосам и пожимает плечами:

— Потому что Малинин не хочет передавать компанию в чужие руки. — Допив остатки шампанского Марк ставит бокал на поднос официанта. — Он уже не в том возрасте, чтобы возиться с сетью, раскидавшей отели по всей стране. Мой партнер хорош в маркетинге и уже подготовил проект ребрендинга, по которому наша компания сможет хорошо заработать на покупке, а ваш отец не останется ни с чем. Это во всех отношениях выгодная сделка.

Выгодная. Только после ребрендинга Меркурия не останется. Такого, каким его создали родители и такого, каким сделала Ри. Такого, каким я уже успела к нему привыкнуть.

«Теперь, понимаешь?» — со вздохом соглашается Ринка, и я отстраненно киваю.

— Значит, для этого и офис компании переехал в Талассу, и мероприятия сети теперь проводятся здесь, а не в ресторанах Меркурия?

«Не для этого»

— Не для этого, — повторяет Нестеров слова, только что прозвучавшие в моей голове. — Для неё.

Имя упоминать не нужно, и без того ясно, о ком речь. Но теперь непроизнесенное имя Ри — козырь в руках Нестерова. Любое упоминание о ней — свидетельство, что Арина Малинина существовала. Была не голосом в моей голове, а живым человеком, женщиной, способной любить, дружить или плакать. Её имя как дверь, за которой Ри продолжает существовать. Открываешь — и она здесь, чтобы через мгновение исчезнуть снова. Растаять, как туман над морем. На губах появляется усталая улыбка, но глаза становятся стеклянными, а в носу щиплет от желания расплакаться:

— Я успела понять, почему ей так нравилась Таласса.

— Вряд ли. — Марк отпивает шампанское, ставит бокал на поднос. — Ты была на крыше?

Качаю головой. Единственная крыша, на которой мне приходилось бывать — крыша кирпичной пятиэтажки, но и она оставила мне на память массу противоречивых воспоминаний. Они были приятными, но теперь отдают горечью, как осадок кофейной гущи на дне чашки.

— Вообще-то она закрыта, — продолжает Марк, не заметивший моего замешательства, — но у Арины был ключ.

«Маленький, без брелка, в верхнем ящике стола», — шепчет Ри, и я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не выдать волнения.

Смотрю на Марка, чувствуя, как благодарность борется с щемящей грустью. Нестеров мог бы промолчать, сослаться на отца или коммерческую тайну. Но он сказал, ради Рины. Он — ещё один человек, знавший мою сестру лучше меня. Наверняка Марк даже был приглашен на её, так и несостоявшуюся свадьбу. Я должна была познакомиться со всеми там. Ри представила бы его, Леру и ту блондинку, что сейчас сверлит нас с Нестеровым пристальным взглядом. Она рассказала бы о каждом из них что-нибудь хорошее.

«Я и сейчас могу тебе рассказать».

— Спасибо, — тихо произношу я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Продолжаю, расправляя плечи: — За правду. И я понимаю, что это не моё дело, но… не торопитесь со сделкой. Пожалуйста. Я ещё не готова сдаться.

— Я и не тороплюсь, — во взгляде Нестерова мелькает уважение. — Время еще есть. И если нужна будет помощь — обращайся.

Мы расходимся: Марк возвращается к своим спутникам, а я остаюсь в толпе, делая вид, что меня интересуют разговоры контрагентов. Улыбаюсь, киваю в нужных местах чужих саморекламных монологов, отвечаю на вопросы ничего не значащими, но подходящими ответами. Мысли мои далеко — там, где спрятан маленький ключ без брелка.

Когда удается наконец незаметно улизнуть и под благовидным предлогом покинуть зал, напряжение достигает предела. Я выхожу в коридор, делаю несколько глубоких вдохов и почти бегом направляюсь к лифту. Офис Меркурия пуст, в верхнем ящике стола легко находится нужный ключ. Сжимая его в кулаке, возвращаюсь к лифтам и щелкаю кнопкой верхнего этажа.

Кабина движется медленно, словно нехотя. Каждая секунда растягивается медом, стекающим в кофе с ложки. Цифры над дверями загораются, гаснут, сменяют друг друга, но время словно застыло.

— Что в этой крыше такого особенного?

«Для тебя, наверное, ничего, — легко отзывается сестра. — У каждого есть место, где мир перестаёт давить. Где ты просто есть — без масок, ролей и чужих ожиданий. Крыша Талассы была для меня такой».

Всем нужно убежище, но не каждому удается его найти. Пустая кабина лифта бесшумно спускается вниз. Оказавшись, наконец, перед дверью на крышу, никак не могу заставить себя открыть её, преодолеть комок из страха и непонятной надежды снова поймать ощущение присутствия Ри, пусть и иллюзорного. Увидеть то, что она видела. Думать о том же, о чём Ри думала. Почувствовать то же, что она чувствовала.

С возвращением голоса Рины в мою голову я не стала лучше понимать ее. Теперь её тайны совсем рядом, но словно закрыты на замок, а ключ у меня не от него, а от двери на крышу.

Пока решаюсь ее открыть, кабина лифта снова ползет наверх, этаж за этажом. Я хмурюсь, не оборачиваясь. Разумеется, мое присутствие не могло остаться незамеченным. Если это Фомин, сделаю вид, что просто ошиблась этажом. Не хочу ни объяснений, ни утешений. Но когда дверь лифта открываются, за спиной раздаётся:

— Мальвина.

Только теперь осознаю, что задержала дыхание. С коротким выдохом устало усмехаюсь:

— Соскучился?

— Решил, что ты без меня сбежала с корпоратива в более интересное место. — Костя подходит ближе, останавливается у стены. — И не ошибся.

— Не факт. — Поняв, что тянуть больше нет смысла, я вставляю ключ в замочную скважину. Костя — не Фомин и что бы ни оказалось за дверью, он поймет. — Возможно, там нет ничего особенного, и окажется, что я зря не дослушала жалобы Сергея Федоровича на таможню, не пропустившую его груз из-за проблем с декларированием.

Семенов понимающе хмыкает:

— В таком случае даже если там пусто, это предпочтительней.

Я открываю дверь и теплый весенний ветер бьет в лицо. Он пахнет морем, первой зеленью и свободой — той самой, которую не чувствуешь внизу, среди стекла и бетона. Крыша Талассы оказывается смотровой площадкой. Тайной, и от этого интересной. Маленькие фонари заливают ее мягким светом. Город рассыпался внизу тысячами огней, а море сливается с небом в черноте горизонта. Ветер, свободно гуляющий между парапетами ограждений, сдувает лишние мысли. Шаг за шагом я приближаюсь к краю, смотрю вниз на огни, машины, людей, не подозревающих, что кто-то за ними наблюдает.

— Ей здесь нравилось, — объясняю я Семенову, молчаливо застывшему на расстоянии. — Но я только сейчас об этом узнала.

«У каждой из нас было что-то личное, Ли, — успокаивающе шепчет голос Арины. — В этом нет ничего неправильного».

Может и нет, но теперь я понимаю, что сестра перед гибелью не делилась со мной личным. Не рассказывала чего-то по-настоящему важного. Возможно, одна из этих тайн и есть ключ к разгадке ее убийства? Сейчас я как никогда ощущаю Ринкино присутствие, теплом, разливающимся под рёбрами. Словно сестра стоит рядом, смотрит на те же звёзды, вдыхает тот же пахнущий морем воздух и улыбается. В этом есть что-то щемящее и светлое — как если бы мне на секунду позволили прикоснуться к её счастью. Хрупкому, как подарок в шуршащей оберточной бумаге. Чужому, не предназначенному для меня, но от этого не менее ценному.

Костя делает пару шагов, сокращая и без того небольшое расстояние и я оборачиваюсь. Сейчас он просто мужчина, обычный, хоть и особенный для меня. Надломленный и такой же, как я, уязвимый.

«И ты не безразлична Семенову, как бы сильно он ни пытался доказать обратное, — добавляет Ри. — Просто он перестал быть тем, кто делает в отношениях первый шаг».

Какая разница, кто сделает этот шаг, если между нами притяжение, пробирающее до костей? Князев был прав: время — самый ценный ресурс, особенно рядом с теми, кто дорог. А мы с Семеновым снова бесцельно теряем день за днем. Я касаюсь Костиного локтя и заглядываю ему в глаза, чувствуя, как ветер треплет волосы, а сердце забилось где-то в горле. Мир перестаёт существовать за пределами этой крыши.

— Дай мне этот месяц, Семенов. Будь со мной. Хотя бы сейчас.

Ветер играет с непослушной прядью Костиной челки, той самой, которую мне так хочется привычно поправить. В свете далёких огней я вижу, как дергаются желваки и напрягаются плечи. Как Семенов сжимает и разжимает пальцы — сначала правой, потом левой, механической руки прежде, чем ответить:

— Прости, Мальвина. Я не могу.

— Не месяц? Неделю? День? Час? — Торгуюсь я, хотя уже поняла, что мне в любом случае будет мало. Прошу еле-слышно: — Минуту, Кость. Хотя бы только минуту

Он отводит взгляд, но я успеваю разглядеть в нем вину — тяжелую, звенящую, как кандалы, которые он сам на себя надел и носит, не снимая, последний год. Но молчание принято считать знаком согласия. Костя удивленно поднимает брови, когда я отдаю смарт-часам команду поставить таймер на минуту, а когда, поднявшись на носочки, тянусь к его губам — не препятствует.

Мир замирает. Плевать, что я снова делаю первый шаг. Это сейчас единственно верное решение и всё, о чём я могу думать, так это о том, что мне удалось прорваться за его стену, пусть и ненадолго. Но когда он сдается и отвечает на поцелуй, мысли полностью исчезают, словно ветер сдул их с крыши и разбил вдребезги где-то внизу. Остаются лишь губы Кости — горячие, сухие, с горьковатым привкусом кофе и его дыхание в унисон с моим. Семенов целует настойчиво, требовательно, так, так, будто хочет, чтобы между нами не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни этого дурацкого года, который мы потеряли.

Год безмолвия, отчаяния и одиночества выплескивается сейчас в каждом движении, в каждом вздохе, в том, как его пальцы впиваются в мои плечи — живые, горячие, нетерпеливые, — как вторая рука, механическая, сжимает талию с непривычной тяжестью и силой. Костя притягивает меня к себе, вдавливает, стискивает, словно боится, что я растворюсь, если он вдруг ослабит хватку.

Я отвечаю, потому что тоже ждала и тоже хотела. Тоже считала дни, часы, минуты, когда снова смогу прикоснуться к нему, забыв обо всём. Его язык скользит по моей нижней губе, и я тоже сдаюсь — полностью, без оглядки и мыслей о том, что будет завтра или когда прозвенит таймер. Сейчас есть только мы.

Дыхание сбивается, становится глубже и тяжелей. Грудь Семенова под пиджаком вздымается чаще, пальцы сжимают ткань на моём плече почти до боли. Он тихо стонет мне в губы и этот звук, полный боли и выплеснувшегося наконец желания, отзывается во мне приятной дрожью. Провожу пальцами по его шее, щетине, губам, чувствуя, как он замирает, а потом снова целует, будто я — единственный источник воздуха, который ему нужен.

Ветер заботливо глушит звук таймера, продлевая поцелуй. Но сколько бы времени ни прошло, нам обоим нужно гораздо больше. Когда мы наконец находим силы оторваться друг от друга, воздух свистит в лёгких. Словно я занырнула глубоко-глубоко и наконец вынырнула на поверхность. Кружится голова, ноги кажутся ватными и горят губы. В Костином затуманенном взгляде столько несказанных, но таких важных для меня слов…

«Оттолкни его, — внезапно отчеканивает Ри, а я удивленно моргаю, потому что во время поцелуя вообще забыла о ее существовании. — Оттолкни, Ли. Иначе он сделает это сам».

Только теперь я понимаю, что сестра права. В мимике Семенова можно различить тот самый страх потери, который так хорошо знаком нам обоим. Нет времени сомневаться и думать — Костя действительно вот-вот меня оттолкнет. Придется довериться Ри.

— Как бы там ни было, Семенов… — начинаю я, с трудом вернув голосу уверенность. Откашливаюсь, чтобы выгадать время и подобрать нужные слова: — Какими бы благими намерениями ты год назад ни руководствовался, ты умышленно меня ранил. Умышленно раздробил моё сердце на мелкие, режущие осколки. Ты знал, что мне будет больно, но всё равно сделал выбор за нас обоих.

Он не оправдывается, не пытается смягчить удар. Костя слушает, и на лице нет ни удивления, ни растерянности. Он ждал этих слов. Знал, что рано или поздно я их произнесу. И сейчас, услышав наконец, кажется, даже испытывает облегчение — как человек, который наконец дождался приговора.

— Сделал, — глухо отвечает Семенов. Его голос не дрожит, а стелется ровной, безжизненной изолинией кардиограммы. — И ты должна была меня ненавидеть.

— Я честно пыталась, — Ненавидела месяц или даже два. Больше не получилось.

— Зря. Ты ведь понимаешь, что мое появление здесь ничего не изменит.

Это новая игра. Снова морской бой. Мы слишком хорошо друг друга знаем, чтобы не понимать, как сильно ранят определенные слова и фразы. Своим заявлением Костя только что подбил мой трехпалубный крейсер. Но я ведь тоже догадываюсь о том, где его корабли. Я скептически поднимаю бровь:

— Значит, вот так просто оставишь меня снова? Отдашь другому мужчине? А сам снова исчезнешь из моей жизни?

Семенов кивает, но это согласие не доставляем ему удовольствия:

— Только не Фомину, — кривится он. — Он мне не нравится.

— Думаешь, я стану с тобой советоваться?

Ответив на поцелуй, он только что открыл мне секрет: Ри права, я всё ещё ему не безразлична. И сбежать Семенову хочется лишь для того, чтобы не причинять боли нам обоим. Но я готова вечно искать убийцу Ри, если не найду для него других поводов остаться.

Нам снова не удается прийти к консенсусу. Послушав совета сестры, с крыши я ухожу первой, а спускаясь в лифте не могу не думать о том, что убежищем может быть не только место. Убежищем может быть человек. И больней всего, когда этот человек только и думает о том, чтобы мы больше никогда не встречались.

[1] Смол-ток — короткая, непринужденная беседа «ни о чем» с малознакомыми людьми, цель которой — установить контакт, разрядить обстановку и создать дружелюбную атмосферу.

Марк Нестеров — герой романа Совершенство. Книга в 2024 году вошла в шорт-лист конкурса «Эротика в большом городе» на , а в 2025 напечатана в серии Горячий шоколад издательства Азбука. История Леры Дубининой-которая-Волкова тоже начинается именно там, но главная героиня не она, а Милана:

«Есть у меня дурная привычка — получать то, что хочется. Даже если нельзя. Нет, не так. Особенно если нельзя. И теперь моя цель — Никита, жених моей школьной подружки, и у него нет шансов устоять. Потому что я — совершенство. Безупречное соответствие красивой картинке в соцсетях. И так было до тех пор, пока друг Никиты, Марк Нестеров, не осмелился указать мне на то, что я вовсе не столь идеальна, как считала. Теперь мне придется получить по заслугам и разобраться с тем, кто же я на самом деле. А еще полюбить не только мужчину, которого я боюсь, но и город, который привыкла ненавидеть».