Insomnia — Simon Christenko

— … у Малинина и связи с Тихомировым никакой нет, — продолжает убеждать Костя, когда мы выходим из машины и направляемся к входу в Талассу. — А выгоды от смерти Арины он не получил…

Мы занимаемся этим все утро: Семенов оправдывает моего отца, а я — выдвигаю гипотезы, которые могли бы сделать Владимира Малинина нашим главным подозреваемым.

— Ри всегда была самой послушной из нас, поступала так, как он хотел. Но что, если она сделала что-то ему наперекор? — предполагаю я, входя в раздвижные стеклянные двери.

Ринкино молчание напрягает еще больше. Неужели Тихомиров сказал правду и отец — заказчик убийства? Это одновременно выглядит и абсолютно невероятным и… возможным. И я наверняка уверилась бы окончательно, если бы не Костин скепсис:

— Что например?

Он считает обвинение моего отца очередным раундом игры с Тихомировым. Уловкой, основной смысл которой — отвлечь и пустить расследование по ложному следу. Кто из нас прав, а кто ошибается?

Светлые мраморные полы отражают утреннее солнце, превратив лучи в золотистые блики. В холле Талассы прохладно и тихо — идеально до стерильности. Геометрия подчинена четкому порядку, контрастирующему с моим хаосом. Он всё ещё клубится внутри, когда мы с Семеновым расходимся по кабинетам, и погрузившись в ежедневную рутину, я продолжаю придумывать новые и новые причины для недовольства отца лучшей из своих дочерей.

Что Ри могла сделать не так? Не прислушалась к его мнению? Не согласовала какую-нибудь из своих идей? Накосячила в важном проекте? Вряд ли она могла накосячить больше, чем я, а я до сих пор жива.

— Алина Владимировна, — прерывает мои размышления Виктория. — Ваш кофе.

Теперь секретарша приносит его без просьб, а я пытаюсь уловить: следит ли Васильцова за моей реакцией, ждет ли, что я проявлю какие-нибудь признаки приближающегося сумасшествия? Кажется, нет. Или она просто лучшая актриса, чем я.

— Мне подобрать вам платье на торжественный вечер? — продолжает она, как ни в чём не бывало, а я поднимаю голову от документов, чтобы уставиться на нее как баран на новые ворота:

— Какой еще вечер?

Меня ведь всего сутки на работе не было, а про вечер я слышу впервые. Кажется, Виктория всё же решает, что кофе подействовал — смотрит так, словно я немного сумасшедшая:

— Ежегодный, Алина Владимировна. Завтра. В Талассе, — улыбка у нее при этом очень многозначительная. — Итоги, награждения, речи, планы…

Она без лишних слов намекает, что будь я частью Меркурия, как любой из постоянных сотрудников, должна бы знать столь очевидные вещи. Будь я нормальной дочерью Малинина, какой была Ри, я бы не просто знала, а участвовала в организации торжества. Но я ни та и ни другая. Я лишняя и временная. Васильцова не говорит вслух, но думает слишком громко.

— Олег тоже будет? — интересуюсь я вместо дополнительных уточнений.

О приближающемся корпоративе мог и должен был сообщить именно он, но с момента появления Кости в офисе Меркурия, Фомин меня избегает. Неужели обижается? Хотя после того, как он решил рассказать всему коллективу о том, что мы переспали, обижаться следовало бы мне.

— Олег Евгеньевич? Разумеется, — кивает Виктория.

— Нужно подготовить речь? — Постукивая по столешнице пальцами, я пытаюсь мысленно уложить в голове необходимость выступать на корпоративе, где меня не очень-то ждут.

— Будет достаточно, если вы просто придете, — снисходительно улыбается Вика.

Когда она уходит, я привычно выливаю кофе в цветок. Ринка молчит с самого утра — некому давать мудрые советы. Может стоит самой сходить к Олегу и поговорить несмотря на то, что мы с большой долей вероятности окончательно разругаемся? Или лучше заявиться к отцу с допросом? Оба варианта выглядят одинаково дурацкими. Вспомнив, что папа с утра укатил на какие-то важные переговоры и вернётся только к вечеру, я почти бегом направляюсь к лифту, чтобы спуститься на третий этаж.

Не стучусь и сходу озадачиваю Семенова безапелляционным заявлением:

— Нужно поискать в отцовском кабинете всё, что укажет на его связь с Тихомировым.

Костя смотрит скептически: сверху вниз, хотя я стою, а он сидит. В его взгляде колючая проволока, за острые края которой я так и не научилась пробираться.

— И что ты надеешься там найти, Мальвина? — спрашивает он ровно. — Папку с надписью «Тихомиров. Гонорар за убийство»?

— Не знаю, — я поджимаю губы, но не собираюсь признавать поражение. — Счета. Переписку. Контакты.

— Никто не станет хранить подобное в ожидании, пока ты явишься с обыском. Незаконным.

Я расправляю плечи, упираю ладонь в бок, и деловито признаюсь:

— В свое время именно так я выведала секреты Гевельса.

— Правда что ли? — Семенов подпирает ладонью подбородок. — И много узнала?

— Достаточно. — Не собираюсь признаваться, что в один из таких незапланированных визитов в чужой кабинет чуть было не попалась — дело того стоило. — И сейчас узнаю, хочешь поспорим?

— Не хочу. — Костя отворачивается к монитору, давая понять, что разговор окончен, но я уже приняла решение и не собираюсь отступать, даже без его поддержки.

Скорее даже наоборот: теперь мне во что бы то ни стало нужно доказать Семенову, что я смогу справиться в одиночку. И Первым пунктом моего плана значится раздобыть ключ — у секретарши над столом есть металлический ящик с запасными.

Но Виктория, как назло, торчит на своем месте — листает документы и поправляет прическу, словно позирует для обложки глянца. Я будто бы невзначай останавливаюсь рядом:

— Пожалуй, мне всё же нужен наряд на завтрашний вечер.

Пока секретарша оживленно перечисляет заказанные фасоны и открывает сайт с каталогом магазина, не свожу взгляд с ключницы над столом. Отвлекшись, указываю на монитор:

— Вот это, голубое хочу.

— У него размеры от сорок шестого, а у вас сорок второй, Алина Владимировна, — с сомнением тянет Вика.

— До мероприятия целый день. Может успеют ушить? — капризно заявляю я, хотя уже разглядела платье и поняла, что оно мне абсолютно не нравится.

Подчиняясь принципу «желание дочери учредителя — закон», Васильцова нехотя звонит в магазин. Возможно, она даже глаза закатывает, но я не вижу — слишком увлечена кражей ключа. Когда секретарша кладет трубку, он уже крепко сжат в моём кулаке.

— Сказали, что ушить не смогут, но предлагают похожий вариант, — Виктория разводит руками, а я демонстративно вздыхаю, старательно скрывая ликование.

Но у дверей отцовского кабинета, эйфория слабеет. А когда я, почти минуту провозившись с ключом, выясняю, что он почему-то к двери не подходит, она исчезает совсем. Чертов замок не поддается.

— Похоже, твои навыки медвежатника оставляют желать лучшего, Мальвина.

Я даже вздрагиваю от неожиданности. Мне бы радоваться, что о попытке взлома узнал Семенов, а не кто-то еще из сотрудников офиса, но хочется от досады пнуть дверь ногой или провалиться сквозь землю, от того, что именно Костя стал свидетелем моего очередного провала.

— Пришел позлорадствовать?

— Понял, что не могу бросить тебя в опасности, — поправляет он, подходя ближе.

Это выглядело бы шуткой, но он не улыбается. Потому что не умеет или потому что в этой шутке слишком много болезненной правды? Ворчу раздраженно:

— Это не мешает тебе в который раз бросать меня в безопасности, Семенов, и от этого не легче. — Ключ не подходит.

— Да ты что!

В этой ленивой язвительности есть что-то от него прежнего, только без улыбки она воспринимается иначе. Даже обидеться хочется, но я быстро передумываю, потому что Костя подходит к двери, на ходу снимая с левой руки перчатку.

— Подвинься, — просит он, но я отхожу еще до этого указания и стою рядом, не в силах отвести взгляд от его руки.

— Да уж, в навыках взлома мне с тобой не тягаться, — не без уважения констатирую я, разглядев, что частью одного из металлических пальцев является отмычка и Семенов умело вставляет ее в замок. — У всех протезов такие бонусы?

— Не у всех. — Он увлеченно орудует отмычкой. — Только у этого.

— Ты готовился после увольнения начать карьеру вора-домушника?

Замок с щелчком открывается и Костя пропускает меня первой войти в кабинет, который я впервые разглядываю как объект для обыска. Солнечные полосы от жалюзи лежат на паркете ровными параллелями, рассекая полумрак. В глубине комнаты, за массивным письменным столом, почти слились со стенами очертания двух темных высоких шкафов, с матовыми стеклянными дверцами. Внутри корешки папок с документами, какие-то коробки, но разобрать, с чем именно, не хватает света.

— Не готовился, — ворчит Семенов и закрывает дверь на защелку, чтобы никто нас не потревожил. — Этот протез я не выбирал. Да и вообще не носил, пока ты не втянула меня в свой ретроградный Меркурий.

— Не выбирал? Значит, его тебе кто-то… подарил? — Щелкнув выключателем, я пытаюсь решить, с чего начать поиск улик.

В ответ Семенов мычит что-то утвердительное и явно не настроен посвящать меня в подробности. Проводя ресерч, я успела узнать, что бионические протезы, даже самые обычные — удовольствие не из дешевых. Но вряд ли Костя расскажет, кто сделал ему такой подарок.

— В нём есть что-нибудь ещё? — разглядывая корешки папок на полках, я выдвигаю предположения: — Штопор? Пауэрбанк для телефона? Репульсор или дуговой реактор, как у Тони Старка?

— Будь у меня репульсор, первой я испепелил бы тебя, Мальвина, — мрачно отзывается Семенов. Он уже включил компьютер, в надежде найти что-нибудь в файлах. — И всего одна такая шуточка отделяет тебя от того, чтобы обыскивать кабинет в одиночестве.

Воспользовавшись тем, что Костя смотрит в монитор, а не на меня, я изображаю ладонями пистолет и с беззвучным «пиу» испепеляю его сама. В следующий миг мы оба застываем, услышав за дверью шаги — слишком уверенные, чтобы принадлежать человеку, который забрел в коридор случайно. Бли-и-ин.

Встретившись напряженным взглядом с Семеновым, виновато развожу руками. Отец действительно собирался вернуться вечером — это несколько сотрудников Меркурия подтвердили. Проблема в том, что начальники редко отчитываются об изменении в своих планах. И даже если папа сообщил кому-то, что отменил переговоры, этот кто-то явно не счел нужным доложить мне.

Мы ни о чем не договариваемся. Костя мгновенно и бесшумно выключает компьютер, я — свет. Через пару секунд я затаскиваю Семенова в один из шкафов, благодаря судьбу за то, что у меня с некоторых пор есть в этом опыт. Поэтому, когда дверь открывается, кабинет выглядит пустым, а отец, судя по стуку каблуков туфель, ни о чем не подозревая, шествует на своё рабочее место.

Я помещаюсь в шкафу целиком, а Косте приходится пригнуться. Подозреваю, что стоять ему неудобно. Мутные стекла пропускают немного света и выражение лица у моего вынужденного соседа крайне недовольное. Хотя, подозреваю, что у него сейчас есть масса других причин для недовольства и будь у Семенова репульсор, он бы точно меня испепелил.

— Да, вернулся, — отвечает папа, очевидно общаясь с кем-то по телефону. — Решили, что завтра на мероприятии всё равно встретимся, переговорим.

Судя по раздражению в голосе, инициатором переноса встречи был явно не он. Отец продолжает ворчать в трубку, проклиная чью-то безалаберность, а я, поняв, что сидеть в шкафу придется долго, устраиваюсь поудобнее. Сцепляю пальцы за Костиной спиной. Ощущая его тепло через ткань рубашки, я вскоре перестаю считать папино явление в кабинет таким уж несвоевременным.

Медленно и осторожно, чтобы не производить лишнего шума, я скольжу кончиками пальцев по телу, которое когда-то успела неплохо изучить. Костя похудел за год, но мышцы, наоборот, стали более рельефными и теперь я прокладываю между ними неровные маршруты. Так приятно ощущать его дыхание на своих волосах и самой дышать рядом с ним, что я не замечаю, когда в кабинете появляется еще один посетитель.

— … раньше всегда приезжал, но без Невзорова дела у Альфа Гранда идут не очень, — узнаю я голос Фомина — мягкий, обволакивающий, с приторной сладостью в интонациях. Таким обычно успокаивают детей или уговаривают старушек подписать договор с невыгодными условиями, прописанными в самом конце мелким шрифтом.

Но мне сейчас абсолютно не до Олега, да и не до отца тоже. Ощущая, как каменеет мужская спина под моими пальцами, я на время перестаю дышать. Кажется, будто каждое прикосновение оставляет на его коже невидимые следы — росчерками пера на чистом листе. Мышцы под тканью рубашки напряжены до предела — Семенов из последних сил сдерживается, чтобы не отстраниться. Или не ответить. В конце концов, он левой рукой крепче прижимает меня к груди, чтобы полностью обездвижить. Ощущаю спиной твердость металлических пальцев, но это не вызывает дискомфорта.

— Хватит, — шепчет Костя одними губами, но разобрать легко.

Его положение куда хуже моего. Потому что реакция папы, обнаружившего в шкафу меня одну, будет сильно отличаться от реакции, обнаружь он меня в шкафу с Семеновым. Еще и присутствие Фомина усугубляет ситуацию.

— … тоже будет. — отвечает папа на какой-то вопрос Олега. — Вика должна проконтролировать.

— Уверены, что это необходимо? — Фомин оказывается совсем близко к шкафу, и мы с Семеновым одновременно задерживаем дыхание. — Может хватит уже ее мучить? Она не справляется.

Без труда догадавшись, что речь обо мне, я старательно концентрирую на разговоре внимание, хотя с учетом близости Семенова это не так просто.

— Дам Ли еще немного времени, — устало отмахивается папа, а щелчок открываемого окна кабинета впускает приглушенный уличный шум. — Мне кажется, еще рано делать выводы.

— А что потом?

Знаю, Костя слушает так же внимательно, как и я. Если Владимир Малинин причастен к смерти Арины, в его разговоре легко может проскользнуть какая-нибудь важная деталь, а мы, как два пса, учуявшие след, наверняка ее не пропустим.

— На этот случай у меня есть «Архи-Строй». Я уже говорил с Авериным и Нестеровым. Они предлагают неплохие условия.

Из всего сказанного я знаю лишь фамилию «Нестеров», но если она о чем-то и говорит, так о том, что диалог вряд ли коснется убийства Рины. И вообще-то я не так уж и обездвижена. Уткнувшись в грудь Семенова я явственно ощущаю под рубашкой такой же как у меня кулон, а мое лицо на расстоянии сантиметра от его шеи.

— Она хотя бы советовалась с вами, прежде чем притащить сюда этого бывшего опера? — Олег отошел от шкафа с столу и его голос звучит немного тише.

— Она меня попросила, — негромко усмехается папа и его кресло поскрипывает, словно он откидывается на спинку. — Лично, Олег. Лина с детства у меня ничего не просила, поэтому я не смог отказать. Так что потерпи его немного.

Я ведь и правда с детства ничего не просила. Тем интереснее, что мне папа всё же отказал в просьбе, но отчего-то потом уступил Семенову. И сейчас солгал Фомину. Всё это кажется слишком сложным и не зная тайну вражды Кости с моим отцом, в ситуации все равно не разобраться.

Поэтому я позволяю себе на время абстрагироваться от проблем. Осторожно целую бьющуюся жилку на Костиной шее, ощущая губами резко участившийся пульс. Пространство шкафа сужается до размеров широких плеч Семенова, до тепла тела сквозь ткань, до запаха — сандал, дым, что-то горькое и неуловимое, от чего кружится голова.

Голоса Олега и отца всё ещё звучат, но я больше не прислушиваюсь. Сердце бьется так сильно и часто, что, кажется его шум разносится далеко за пределы Талассы. Но когда спустя двадцать минут кабинет снова пустеет, мы с Семеновым остаемся незамеченными. Не спешим покидать убежище на случай, если отец забыл что-нибудь и сейчас вернется.

— Только не говори, что ты и у Гевельса сидела в шкафу, Мальвина, — шепчет Костя, но выпускать меня из плотного кольца рук тоже не торопится.

— Хорошо, не буду, — легко соглашаюсь я. — Скажу только, что сидеть в шкафу с тобой, Семенов, приятней, чем в одиночку.

— Польщен. — Он первым выходит из шкафа и разминает затекшую шею. — Но когда в следующий раз я решу тебе помочь, напомни мне пожалуйста этого не делать.

— Нет уж. — Я разглаживаю складки на юбке и снова осматриваю кабинет, предполагая с чего продолжить обыск. — Мы вообще-то еще не закончили.

Но Семенов уже открывает замок, намереваясь уйти.

— Закончили, Мальвина. — Он кивает на дверь, намекая, что меня одну тоже здесь не оставит. — Я интуитивно чувствую, что это не он и подозревая твоего отца мы просто зря теряем время. Тихомиров солгал.

Убедившись, что коридор пуст, выхожу первой. Это не значит, что я согласилась. Понуро смотрю под ноги. Ворчу негромко:

— Мне бы твою уверенность. Интуиция всё равно опирается на факты. А в моем прошлом нет фактов, способных убедить меня в папиной невиновности. Поделись своими и я перестану под него рыть.

Семенов в последнее время страшно несговорчив — высказывая свою просьбу я почти не жду ответа. Тем не менее, обогнав меня в несколько широких шагов, Костя бросает, не оборачиваясь:

— Опознание. Есть эмоции, которые не сыграешь. В тот момент твой отец был искренним. Это не он.

Внутри отчего-то сразу становится горько, а во рту сам собой появляется отвратительный привкус кислого виноградного сока. Мне бы спросить о подробностях того дня, о деталях и эмоциях, свидетелем которых стал Костя, но я не уверена, что хочу знать. Поэтому мы просто молча расходимся по кабинетам.