Premonition — Ana Dark

Трасса тянется бесконечной серой лентой, мокрой после недавнего дождя — пока мы были в следственном отделе он успел и начаться, и закончиться. За лобовым стеклом плывут синие весенние сумерки, разбавляя дорожную унылость багряными сполохами заката на горизонте. Туман наконец рассеялся, открыв цепь сопок, укрытых едва-начинающими зеленеть деревьями.

Попасть в отдел оперативников мы так и не успели. Покинув кабинет Тетерина, Костя решил, что на сегодня достаточно. Прощание с бывшими коллегами вышло коротким, но неожиданно теплым. Поняв, что Тихомиров остался жив и, кажется, даже цел, Пашка быстро успокоился. Пожимая Семенову руку на прощание, он смотрел на него с надеждой — мол, удалось хоть что-то вытащить из Валентина? Но Костя только покачал головой. Ни слова не сказал он и в машине, когда я, не выдержав, спросила напрямую.

«Не доставай его, Ли, — звучит в голове знакомым голосом сестры. — Так ты ничего не вытянешь. Нужен более благоприятный момент».

Значит, Семенов всё же узнал что-то от Тихомирова. Это знание заставляет его хмуриться, задумчиво постукивать пальцами правой руки по затянутому перчаткой протезу на левой и отводить взгляд на убегающую вдаль дорогу. Невольно слежу за Костей боковым зрением, а когда он запивает водой несколько таблеток понимаю: момент и правда неподходящий.

«Не жалей», — напоминает Ри, когда с моих губ уже готово сорваться участливое «как ты?»

Но жалость ли это на самом деле? Жалость предполагает неравенство, а это странное и трудно поддающееся объяснению чувство я впервые испытала в палате реанимации год назад. Настоящая пытка от осознания, что Семенову плохо, а я ничего не могу предпринять, чтобы это изменить, не могу разделить его боль. Отражение чужого страдания, которое почему-то воспринимается своим. Ри понимающе заявляет:

«Сказала бы я, что это, но не буду».

— Не надо, — одними губами шепчу я, потому что, кажется, знаю ответ.

Знаю, но тоже не произнесу вслух. Темнеет. За окнами пляшут огни фонарей — проносятся мимо, разбрызгивая по мокрому асфальту желтые отблески. Трасса превращается в тоннель, оставляя реальным лишь мир, выхватываемый светом фар — остальное перестает существовать. Дыхание Кости, еще недавно тяжелое и рваное, становится спокойней и глубже.

Сбавляю скорость, чтобы без опаски рассмотреть его профиль в полутьме. Плечи расслаблены, голова откинута на спинку сиденья. Отражение его лица в оконном стекле почти безмятежное. Кажется, Семенов уснул — поездка оказалась выматывающей для нас обоих. Но мне спать совсем не хочется — любопытство не позволяет.

Осторожно, чтобы не разбудить, касаюсь кончиками пальцев его левой руки — той, что в перчатке. Под тканью твердый, чужой, но каким-то образом послушный Семенову металл. Протез обтянут тонким рукавом лонгслива почти до локтя, но выше запястья под ним чувствуются кожа и мышцы. Это странное ощущение противоестественности и нереальности происходящего Костя прерывает сонным:

— Мне станет гораздо спокойней, если ты будешь смотреть на дорогу, Мальвина.

В его тоне нет недовольства, просто усталость, но такая вселенская, давящая, что я хмурюсь и одергиваю руку, словно обожглась. Пальцы впиваются в руль от неприятного осознания, что в этой новой реальности Семенов умудряется сохранять стену между нами даже в состоянии сонной полудремы.

— Ты знаешь, что в московском Склифе проводят операции по трансплантации конечностей? — едва-различимо за рокотом мотора произношу я. — У отца там знакомые, я могла бы…

— Не могла бы, — резко обрывает Костя.

— Но после такой операции пациенты не только пуговицы застегивать могут, но и заниматься спортом и вообще полноценно жить…

Да, я устроила настоящий ресерч, чтобы понять, с чем именно ему пришлось столкнуться. Перечитала массу статей и научных исследований и пришла к выводу о том, что Костя зря себя ограничивает. Но он считает иначе, и снова не дает мне договорить:

— Прекрати, Мальвина. Пожалуйста.

От досады в его голосе не решаюсь продолжать. Покачав головой, увеличиваю скорость и оставляю невысказанные мысли при себе.

«Не стоило использовать слово „полноценно“, Ли. Проблема не в протезе, — хмуро подсказывает Рина. — Она в голове. И ты должна трижды подумать, готова ли к тому, что Семенов навсегда останется таким, как сейчас».

Белеют костяшки пальцев, сжимающих руль. В груди разрастается горячее, болезненное отчаяние от того, что Костя рядом — живой, но запертый в клетке, которую построил сам. И ключ к ней не подобрать.

— Значит, это твое наказание за то, что в тот день перенес реализацию? — вырывается у меня. Не смотрю на него, вцепившись взглядом в полосы разметки и мокрый асфальт. Голос дрожит, но я не могу остановиться: — А если бы не перенес и всё случилось бы не шестого января, а тридцатого декабря?

Спустя год, можно представить сотни, тысячи вариантов развития тех событий. Приходится даже раздраженно мотнуть головой, чтобы отогнать надоедливые образы. Но один, особенно четкий остается. В нем Костя и его сотрудники остаются в живых, а я — остаюсь в холодной яме на опушке леса, как ненужная свидетельница избиения Арсения Богачева.

— Не за это. — Костя не открывает глаз, а голос слишком ровный для того, что он говорит. Ни гнева, ни боли. Только усталая, выжженная пустота: — За то, что даже если бы у меня был выбор, я ничего не изменил бы.

Мы думаем об одном и том же варианте. Осознание, что несмотря ни на что, Костя выбрал бы меня, должно льстить, но не льстит. Наоборот, становится еще больней, потому что он выбрал ту, прошлую меня, которую готов был вызволить из любых неприятностей, вытащить из могилы и закрыть собой от пуль, а настоящую — отталкивает. Поэтому остаток пути мы проводим в молчании. Ночная трасса почти пустая. Встречные машины слепят фарами и исчезают в темноте, как кометы, оставляют за собой красные хвосты.

Вдалеке уже маячат городские огни, когда Костя снова засыпает. Светофоры мигают желтым. Гелендваген проносится по перекресткам без остановок. Торможу лишь у вывески Меркурия голубоватая подсветка которой в темноте напоминает лед. Паркуюсь, глушу мотор, и тишина в машине становится абсолютной, густой и обволакивающей. Слышно только ровное дыхание Семенова. Сейчас его сон крепче.

От воспоминаний о том, как спокойно было засыпать рядом с ним, на губах появляется печальная улыбка. Осторожно, боясь разбудить, отодвигаю назад спинку Костиного сиденья, и он, не просыпаясь, устраивается поудобней. Укрываю его курткой, всю дорогу лежавшей на заднем сиденье. Не удержавшись, в полумраке поправляю прядь челки, упавшую на высокий лоб. Она упрямо возвращается на место. Хоть что-то в Семенове осталось прежним.

Откинувшись устало на спинку кресла, разглядываю потолок машины. Глубоко вдыхаю аромат сандала, метели и дыма. Обоняние сдалось первым, и вместо того, чтобы пытаться найти осенние ноты, которыми пах прежний Семенов, привыкло к этому — новому. Что если Ри права и Костя не станет прежним, как бы я ни старалась? Я тоже в конце концов сдамся, как Светочка? Ведь между бороться за него и бороться с ним самим существенная разница. Стоит ли тратить всю жизнь на попытки пробраться за стену, которую он выстроил между нами?

Не замечаю, как закрываются глаза, а тишина салона и Костино дыхание убаюкивают меня. Подстроившись под ритм вдохов и выдохов, погружаюсь в тягучее полузабытье. Водительское кресло перестает казаться неудобным, а накинутое сверху пальто оказывается куда лучше одеяла. Сны не приходят, но когда я снова открываю глаза, за лобовым стеклом уже не ночная темнота, а утренняя серость, и Семенов рассматривает меня точно так же, как я сама не так давно разглядывала его.

— Доброе утро. — Мой голос сонный и хриплый.

Сейчас бы кофе. И завтрак. И душ. И поцелуй с Костей, чтобы пробуждение стало совсем идеальным. Но судя по хмурому виду Семенова, его идеальное утро выглядит как-то иначе, а меня в нем вообще быть не должно.

— Стоило меня разбудить, — заявляет он, пока я потягиваюсь и зеваю, прикрывая ладонью рот.

Не собираюсь спорить, понимая всю бесполезность этой затеи:

— Учту на будущее.

Сменная одежда висит в чехле на заднем сиденье на случай, если пришлось бы остаться еще на день. Не скрою, о таком исходе нашей поездки я даже втайне мечтала и теперь предпринимаю неуклюжую попытку восполнить упущенное:

— Пустишь в гости?

— В твоем распоряжении все свободные номера отеля, Мальвина, — легко уворачивается от уловки Семенов и первым выходит из машины. — Включая президентский люкс.

Проблема в том, что мне нужен как раз один несвободный, но в нем меня не ждут. Вместо люкса я выбираю номер триста десять, прислушиваясь к шорохам за стеной. Ловлю приятное дежавю по временам, когда мы с Костей жили по соседству в маленьких квартирах кирпичной пятиэтажки. Шаги, щелчок открываемого для проветривания окна, шум воды в душе.

Собрав волосы, чтобы не намокли, тоже вхожу в душевую кабину, под струи теплой воды. Прикрываю веки и всего на секунду позволяю себе представить, что нет сейчас между нами с Костей стены, ни той, что в его голове, ни той, за которой сейчас по его плечам стекают капли воды….

«Будешь отвлекаться, Семенов примет душ быстрее тебя, ему только голову вымыть осталось. А завтрак ему кто приготовит?» — хихикает Ри.

Открываю глаза, истолковав ее намек по-своему:

— А про голову ты откуда знаешь? Ты теперь можешь видеть сквозь стены? Идея суицида еще никогда не выглядела настолько привлекательной.

«У тебя дурацкое чувство юмора, Ли» — фыркает сестра.

— Это профдеформация. — Наскоро вымывшись, я промокаю кожу полотенцем. — Мои шутки понимали только двое, но одна из них умерла, а второй разучился улыбаться.

Но Ри права, нужно поторопиться. Когда я врываюсь в кухню Меркурия, моё появление уже не производит прежнего фурора. Сжалившись, шеф-повар даже просит одного из помощников нарезать для меня слабосоленую форель, пока жарятся сырно-шпинатные блинчики. Остужая их, наливаю две кружки кофе, начиняю блины и сервировав завтрак на двоих, чинно следую за официанткой. Благодаря этому маневру я и в триста одиннадцатый номер проскальзываю, не дожидаясь разрешения. Заявляю с жизнерадостностью, которой не чувствую:

— Здорово, что я успела на завтрак, правда?

— Не помню, чтобы я тебя приглашал.

— Не приглашал? — тихим эхом повторяю я, мгновенно растеряв настрой. — Ну так приглашай уже.

Повторения диалога годичной давности не ждали ни я, ни Костя — это был экспромт, от которого мы оба погружаемся в серию непрошенных флешбэков. Резко, словно без подготовки нырнули с обрыва в ледяную воду, забыв вдохнуть. Слишком яркими и навязчивыми картинками отпечаталась в памяти та ночь. Пляшущие отражения свечных огней в кафеле на стенах. Насыщенный и дурманящий аромат лаванды с холодными травяными нотками. Облака пара. Мои пальцы, стискивающие Костины плечи. Грохот сердцебиения. Резкие вдохи и тяжелый, рваные выдохи. Сползшая с раны повязка и залитый водой пол президентского люкса Меркурия.

О том, что нужно дышать, я вспоминаю только через минуту, а Семенов отворачивается к столу, словно принесенный официанткой завтрак кажется ему невообразимо интересным. Но я-то знаю, что теперь мы думаем об одном и том же и ощущаем одинаковую неловкость. С трудом приняв невозмутимый вид, я отправляю в рот вилку с завтраком — хороший повод больше ничего не говорить и смотреть в тарелку, а не на Костю. Он тоже предпочитает смотреть куда угодно, только не на меня.

Странно испытывать стеснение перед человеком, с которым у нас не было друг от друга секретов. Может поэтому все попытки Семенова дистанцироваться и сохранять свое расследование в тайне теперь кажутся такими глупыми?

«Подожди, Ли, — успокаивает Рина. — Голодный мужчина — плохой собеседник. Пусть поест. Потом спросишь, что хотела».

Сестре виднее, поэтому вместо того, чтобы спорить, я просто жую и раздумываю над тем, что именно хотела бы выведать. Вопросов оказывается слишком много. Как долго Костя собрался себя винить? Как переубедить его и заставить остаться? Как достучаться до него за той стеной, которую он между нами выстроил? Но есть еще один вопрос, ответ на который более важен:

— Что сказал Тихомиров? — не выдерживаю я, когда на тарелке Семенова остается почти половина. Костя ест медленно — не так-то просто с протезом пользоваться ножом и вилкой. — Не зря ведь ты его столько промурыжил. О чем вы всё это время разговаривали?

— Поверишь, если скажу, что о тебе? — Он отрезает от блинчика кусочек, накалывает на вилку и отправляет в рот. — Валентин любит пофилософствовать, ты же знаешь.

То, как мастерски он уходит от прямого ответа лишний раз убеждает меня, что Семенов что-то выяснил, но делиться не хочет.

— Знаю, — киваю я, отпив кофе из кружки, — Но ещё я знаю тебя! И получив возможность расколоть Тихомирова, Костя Семенов никогда не сдался бы так просто и не ушел бы ни с чем.

На этот раз он жует еще дольше — даёт себе возможность продумать ответ или сформулировать его так, чтобы он меня устроил.

— Я не уверен, что тебе стоит знать об этом до того, как я всё проверю, Мальвина, — заявляет он, наконец и вопросы сыплются из меня, как крупа из разорванного мешка:

— Он указал на кого-то конкретного? Назвал имя? Это кто-то из Меркурия? Вдруг я смогу помочь вывести его на чистую воду?

— Назвал, — нехотя признается он. — Но я ему не верю. Год в изоляторе изменил Тихомирова и расколоть его теперь не так-то просто.

— Почему не веришь? Чье имя он назвал?

Мы теперь и завтракаем вместе, обсуждая дело, как когда-то. Еще один повод для дежавю, но мне не до этого. Особенно, когда Костя наконец признается:

— Твоего отца. — Он перестает жевать, следя за моей реакцией, а поняв, что я не собираюсь от этой новости падать в обморок, продолжает: — Но у него вообще не было мотивов убивать дочь, которую он мечтал сделать своей преемницей.

А я, как ни странно, верю. Ведь несмотря на отсутствие мотива, именно папа распорядился убрать из дела об убийстве Ри часть документов. Что если они указывали на него? Или на Тихомирова? Интересно, что скажет об этом Ри, но Ри молчит, не став комментировать ни Костино заявление, ни мои мысли.