Bad Things — Summer Kennedy

Завтракаем снова порознь: я — на кухне отеля, а Костя — в своем номере. В отсутствии необходимости соблюдать офисный дресс-код и застегивать пуговицы, Семенов сам спускается в холл в темно-синем лонгсливе и джинсах.

До сих пор непривычно видеть его таким хмурым и неулыбчивым. Непривычно, что он на пассажирском сиденье, вместо водительского. Непривычна его левая рука в темной перчатке, безвольно лежащая на коленях. В правой Костя держит термостакан с кофе и отвлеченно смотрит в окно на серое низкое небо.

Владивосток провожает туманом, не рассеявшимся к утру. Сопки укутаны молочной дымкой, а море сливается с горизонтом в единую свинцовую гладь. Дорога вьется вдоль побережья, и мне кажется, что мы едем не в другой город, а в другое время — туда, где всё между нами было честнее и проще.

Настроение под стать погоде — пасмурное и хмурое. Мы почти не говорим. Семенов не смотрит на меня, а я мрачно разглядываю серое полотно трассы за лобовым стеклом. Но в салоне не тишина — мурлычет мотор Гелендвагена, шуршат шины, где-то далеко грохочет по рельсам поезд.

— Какой у нас план? — не выдержав, интересуюсь я.

— У меня, — поправляет Костя. — План заехать к Лазареву, и к Тетерину в комитет. Ещё в отдел оперативников, если успеем по времени.

Мне он, очевидно, отвел роль такси, но я не обижаюсь. Разве есть разница, если я всё равно еду с ним и смогу беспрепятственно совать нос в его расследование? Может даже не только в расследование.

— А что-нибудь личное? Савка? Князевы?

Боюсь спрашивать напрямую, но мне до сих пор не дает покоя мысль, что Семенов может продолжить отношения со Светочкой. То, что она сдалась и уступила его, еще ни о чем не говорит. Вдруг он мечтает сбежать от меня для того, чтобы вернуться к ней? Но Костя устало проводит здоровой рукой по лицу:

— Не сегодня.

Ни один из нас снова не выспался, только причины ночных терзаний прямо противоположные. Семенов не спит, желая покончить с розыском организатора убийства и поскорей от меня избавиться, а я занята поиском аргументов, которые могут заставить его остаться со мной. Мы словно перетягиваем канат. Пока ни один из нас не преуспел, к сожалению для самого себя и к счастью для другого.

Дорога сужается, петляя между сопками. Маленькие бухты открываются неожиданно — на секунду, чтобы тут же скрыться за очередным поворотом. Город не показывается целиком, прячется за склонами, дышит морем и сыростью. Чем ближе к нему, тем больше каждый километр напоминает фотоальбом с воспоминаниями.

По этой дороге мы уходили от погони. Снег валил стеной, видимость была нулевая, а в зеркалах заднего вида мелькали чужие фары. Костя вел машину, спасая нас. А вон там, вдали, за леерами — на опушке леса, осталась глубокая яма, которая должна была стать для нас могилой, но не стала. Знаю, Костя тоже об этом думает. И тоже помнит о том поцелуе, ставшем для нас последним желанием, одним на двоих.

— Лазарев так просто тебя примет? — любопытствую я, старательно отгоняя надоедливые флешбэки.

— Примет. — Костя убирает опустевший термостакан в отверстие на дверце.

Зная высокомерного и несговорчивого адвоката, я бы на его месте не была так уверена. Но Семенов, кажется, тоже с ним знаком. Прелесть жизни в маленьком городе в том, что все его жители знают друг друга через два-три рукопожатия, а бывшего начальника тяжких оперативников — через одно.

— Он тоже твой информатор? — предполагаю я, но Костя качает головой.

— Однокурсник. — Семенов разглядывает в окно город, в котором вырос и явно испытывает к нему теплые чувства. — Только учился Дэн на следственном факультете, а я — на оперативном.

Повернув голову, бросаю быстрый взгляд на его профиль:

— Но разве теперь вы не по разные стороны баррикад?

— Сейчас — точно нет. — Напомнив о том, что больше не является оперативником, Костя мрачнеет и переплетает пальцы правой руки с затянутыми в перчатку железными пальцами левой. — Но даже когда были, прекрасно понимали, что наше сотрудничество принесет куда больше пользы, чем вражда.

— Как и наше, — не удержавшись, негромко подмечаю я. — Ты мог бы остаться в Меркурии. Насовсем, а не на месяц…

— Не мог бы, — коротко и резко обрывает Семенов и тянется к дверной ручке, хотя я еще не остановила машину и выравниваю ее на парковке возле бизнес-центра.

Кажется, ради того, чтобы избежать неприятных разговоров и объяснений, он готов выпрыгнуть из Гелендвагена на ходу и покидает салон, едва я глушу мотор.

— Подожди, я с тобой, — безапелляционно заявляю я и ускоряю шаг, чтобы догнать Семенова хотя бы у лифтов.

Не вижу, но уверена, что он закатывает глаза. В том, чтобы раздражать людей своим присутствием тоже, оказывается, есть своеобразное удовольствие. К тому же, Костя вряд ли расскажет мне о результатах своего визита, а так я смогу узнать хоть что-то.

В приемной адвокатского бюро пахнет кофе, деревом и клубникой. Ева у стойки, провожает клиента — судя по важному виду мужчины с перекинутым через согнутый локоть пальто. Она улыбается ему профессионально-вежливо, но когда переводит взгляд на нас, улыбка становится другой — живой и теплой.

— Дэн тебя уже ждёт, — обращается она к Косте. — Но скоро умчится на следственные действия, так что лучше поторопись. Алина, сделать вам кофе? С медом, как в прошлый раз?

— Лучше чай, — улыбаюсь я в ответ, не выдав удивления тем, что она меня запомнила.

Семенов скрывается в кабинете, а я понимаю, что вряд ли сумею выведать хоть что-то полезное. Но спустя пару минут, когда на журнальном столике передо мной появляется чашка ароматного чая с медом, перестаю считать свой визит в бюро совсем уж бесполезным. И он перестает быть таковым окончательно, когда еще через минуту из кабинета выглядывает Лазарев:

— Подготовь мне документы по Кристаллу, — он обращается к Еве, а меня едва удостаивает коротким сухим кивком.

Дверь кабинета снова закрывается — адвокат привык к тому, что его приказы не подлежат обсуждению и априори исполняются незамедлительно. В подтверждение этой мысли, Ева действительно принимается искать среди папок-скоросшивателей на огромном стеллаже какую-то конкретную.

— Как вас угораздило выйти за него замуж? — негромко — так, чтобы в кабинете наверняка никто не услышал, ворчу я.

На Лазареве ведь огромными буквами написано «манипулятор, тиран и деспот». При всей его внешней привлекательности и амбициозности, Еве следовало бы бежать от такого без оглядки а не опрометчиво влюбляться в него.

— Сама иногда об этом думаю, — смеётся она, вытаскивая нужную папку. — С Дэном бывает непросто, но без него — совсем невыносимо. Наверное, это и есть любовь.

Не похоже, чтобы Лазарева страдала, оправдывалась или жаловалась. У нее даже голос меняется, когда она говорит о муже. В нем звучат тепло и спокойная уверенность, чуждые и непонятные мне. Они есть лишь у людей, привыкших к тому, что за спиной у них надежная стена, а не зияющая черная бездна из флешбэков и осколков непонятных чувств.

Ева и сама не прочь узнать, почему я пришла вместе с Семеновым, но не решается, из страха, что я посчитаю вопрос бестактным. В отличие от нее, я не боюсь таких мелочей, поэтому задаю свой не менее бестактный вопрос:

— Кристалл — это компания Арсения Богачева? Ваш муж ведь защищал его по делу о МИГ… — заметив, что взгляд собеседницы скользнул на дверь кабинета, я примирительно подняв руки, тараторю: — Знаю, знаю — это адвокатская тайна и всё такое. Но мне не нужны подробности дела. Только номер телефона Арсения.

Если стану спрашивать у своих бывших коллег или оперативников — они тут же доложат Семенову, а мне бы этого не хотелось. Ева уже помогла однажды, но устраивать из этого традицию в ее планы не входит:

— Это личная информация, которую я точно не стану разглашать, — заявляет она, однако я чувствую, что ее можно переубедить.

Она чем-то похожа на Ри — мягкая и гибкая. Тоже одуванчик. Может и к лучшему, что рядом с Евой такой как Лазарев, чтобы защищать от таких, как Тихомиров. И таких, как я. Тех, кто привык любой ценой добиваться своего. Клятвенно обещаю:

— Я не выдам вас Богачеву. Да он и не спросит откуда я взяла номер. — Привожу я доводы, которые могли бы подействовать, уговаривай я сестру.

«Не то, Ли, — подсказывает Арина, внезапно заинтересовавшись диалогом. — Всё не то. Неужели ты и правда так плохо меня знала?»

Лучше бы подсказку дала, или вообще сказала, как связаться с Арсением. Но Ри не настроена облегчать мне задачу. Мне вообще кажется, что она не хочет, чтобы я с ним встречалась. Придется справляться самостоятельно.

— Попробуйте связаться с ним через секретаря, — предлагает Ева, но этот вариант мне не подходит.

— Уже пробовала. Не вышло. — Качаю я головой, и вдруг понимаю, что именно должна сказать: — Мы с Костей ищем организатора убийства Ри, только не вместе — отдельно. Семенов не спешит делиться со мной своими успехами и получается что-то вроде соревнования, в котором я проигрываю.

«Так-то лучше», — с коротким смешком комментирует Рина.

— Соревнования? — переспрашивает Ева, снова скользнув задумчивым взглядом по двери Лазаревского кабинета. — Вы же не думаете, что это Богачев…

Теперь мы обе смотрим на дверь. Из-за нее доносятся приглушенные мужские голоса, но слов не разобрать.

— Не думаю, — я уверенно киваю, потому что сама не верю, что именно Арсений мог бы заплатить Тихомирову. — Но он что-то знал о Ри. Что-то важное. И без вашей помощи мне не справиться.

Рина уже согласилась бы, объяснив свой выбор женской солидарностью, судьбой или очередным порывом творить добро. И в моей собеседнице она не ошиблась.

— Хорошо. Я дам номер. А вы пригласите меня на свадьбу, когда соберетесь замуж за Семенова, — судя по усмешке, Ева сделала какие-то свои выводы — странные и неправильные.

— Я не собираюсь замуж, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю понять, что не стоит переубеждать человека, который только что согласился помочь.

Мало того, что замужество вообще никак не укладывается в мои планы, свадьба с Семёновым звучит как нечто совершенно несбыточное и не особенно нужное. У него же при одном только взгляде на меня такое выражение лица, словно он предпочел бы лишиться второй руки, лишь бы находиться как можно дальше.

— Я тоже не собиралась. — Обнаружив, наконец, папку с надписью «Кристалл» на корешке, Ева открывает её в самом начале. — Записывайте номер.

Получив желаемое и допив кофе, я прощаюсь с Лазаревой и ухожу на парковку, надеясь поговорить с Арсением без свидетелей. Сама не знаю, о чем именно, но необходимость этого разговора целый год ощущалась неприятной недосказанностью. Как нераскрытое дело с массой неотработанных версий. Но когда я несколько раз набираю номер, вызов остается без ответа. В лучшем случае — Богачев чем-то занят, в нейтральном — у него нет настроения разговаривать, в худшем — он не желает говорить конкретно со мной.

Может это и неплохо, потому что Костя уже выходит из бизнес-центра вместе с Лазаревым. Мужчины прощаются крепким рукопожатием и расходятся в разные стороны.

— Поехали в отдел, — коротко командует Семенов у машины. — Тетерину я не дозвонился, но он должен быть на месте.

О результатах беседы с однокурсником-адвокатом он распространяться не собирается, а я умалчиваю о попытке связаться с Богачевым. О том, что Арсений знал Ринку я почему-то и год назад Косте не рассказала. Может потому, что в тот день произошло слишком много других, более значимых событий, может дело в том, что я понятия не имею, как он отнесется к этой информации. А сейчас между нами и без того достаточно недомолвок, чтобы усугублять ситуацию.

До следственного комитета совсем недалеко. Серая пятиэтажка, на заставленной машинами парковке которой я с трудом нахожу место, почти не отличается от других таких же. Но воспоминаний столько, что с лихвой хватило бы заполнить здание следственного отдела до самой крыши.

Когда я выхожу из машины вместе с Семеновым, он не протестует, а судя по отвлеченному выражению лица мысленно находится где-то в другом месте. В счастливом прошлом, когда поднимался на это крыльцо совсем другим человеком. Я не стремлюсь выдергивать его из приступа ностальгии. Иногда, чтобы настоящее не рухнуло, нужно ненадолго вернуться в прошлое — как в убежище. Там, среди осколков того, что уже не вернуть, можно найти силы, чтобы идти дальше. Мне об этом известно не понаслышке.

Поэтому оказавшись в отделе, Костя идет не к Тетерину, а к Федору Михалычу, словно ничего не изменилось и им, как и прежде, нужно обсудить перспективу по раскрытию дел. Коридор всё ещё кажется тесным и маленьким, когда он проходит мимо кабинетов следователей, направляясь в приемную. Светочка удивленно поднимает голову.

— У себя? — бросает Костя, кивнув на кабинет Крылова и секретарша кивает.

С ней Семенов ведет себя так же холодно и отстраненно, как и с остальными, словно не было между ними ничего. И я бы поверила, если бы он и со мной так себя не вел. Потому что между нами — было. Было ощущение нереального единения с другим человеком. Было стопроцентное понимание и поддержка. Было желание меняться, быть лучшей версией себя, хотя мы вполне устраивали друг друга такими, как есть. Было. И, кажется, прошло.

В кабинете Крылова я медлю на пороге. Даю бывшему руководу пережить все стадии замешательства, вызванного нашим с Костей совместным появлением. Семенов не столь тактичен — он идет к столу и жмёт бывшему коллеге и другу руку.

— Какими судьбами? — интересуется Федор Михалыч, кивая на стулья за брифинг приставкой.

За год в кабинете совсем ничего не изменилось. Кажется, только вчера мы с Костей точно так же сидели здесь, напротив, и выслушивали рассуждения Гевельса о МИГ. Те проблемы успели со временем поистереться и растерять степень глобальности перед нынешними.

— Хочу задать Тетерину несколько вопросов по делу об убийстве.

Меня отчего-то задевает то, что Семенов говорит «хочу», а не «хотим», как сказала бы я на его месте. Несмотря на все наши договоренности, он убежден, что действует в одиночку и нет больше никаких «нас». Мы всё ещё разделены высоченной стеной. От обиды сжимаю челюсть и отвожу взгляд, но сцен устраивать не стану.

— А у тебя как дела, Алина? — проявляет участие Крылов, от которого не укрылась моя реакция на Костино заявление.

Рассказываю Федору Михалычу об увольнении и о своей работе в Меркурии, без жалоб и недовольства. Со стороны это даже выглядит неплохо: уволиться, чтобы помочь отцу с семейным бизнесом. Особенно, если не упоминать об ультразвуке в кабинете и Мелаксене в кофе. Поэтому Крылов искренне хвалит меня и поздравляет с началом нового жизненного этапа. Мы оба знаем, что я здесь не за этим, но ритуал соблюден.

В конце концов я всё-таки оставляю их с Семеновым вдвоем. Им есть о чем поговорить, а Костя за этот год вряд ли удосуживался зайти к старому другу в гости. Но и мне есть чем заняться. Если зайду к Пашке первой, он наверняка расскажет мне куда больше, чем Семенову. Чем ни фора в нашей необъявленной гонке?

Вхожу к Тетерину без стука. Кабинет такой же тесный, заваленный папками и ящиками с каким-то многоэпизодным делом. Здесь по-прежнему пахнет кофе и сигаретами, но вовсе не из-за этого я застываю в дверном проеме. Стулья напротив следователя заняты, и одного из посетителей я узнаю еще до того, как он обернется.

Тихомиров. В сером свитере и джинсах, бледный, но со знакомой мерзкой усмешкой. Его волосы стали короче и черты лица заострились, но Ринкин убийца тоже остался прежним.

— Али-и-ина Влади-и-имировна, — тянет он, не скрывая болезненного интереса во взгляде. — Какая встреча!

Боковым зрением замечаю рядом с ним адвоката, а позади, у стены — Мищенко и еще одного незнакомого оперативника. Но смотрю только на Валентина.

— Какая неприятная неожиданность. — Наскоро изобразив невозмутимость, я вхожу и закрываю за собой дверь. — Решил, наконец, дать показания и увеличить наказание за преступление, совершенное в группе?

Присутствующие невнятно здороваются со мной, но не вмешиваются. Мы с Тихомировым представляем то еще зрелище: нечасто убийца встречается со своей несостоявшейся жертвой. Но Вале явно нравится быть в центре внимания:

— Нет, конечно, — он издаёт короткий неприятный смешок. — Вполне достаточно того, что дело вернули, а без выполнения указаний прокурора оно теперь надолго зависнет в следственном комитете.

— Главное, что ты всё это время будешь кататься по следственным изоляторам. — Я скрещиваю руки на груди, пытаясь объективно оценить реальность описанной Валей перспективы.

Те показания в суде, могли быть не случайной оговоркой, а продуманной заранее стратегией. И если организатор убийства так и не будет найден, направить дело в суд будет непросто. Тихомиров прекрасно это осознаёт и издевательски ухмыляется:

— Ну, во-первых, в изоляторах не так уж и плохо, а во-вторых, пока нет приговора, мне каждый раз продлевают срок стражи. Когда-нибудь он станет настолько большим, что меня придется выпустить на свободу.

— Мечтай, — фыркаю я. — Этого не случится. Ты отправишься в тюрьму, а наказание за групповое преступление будет куда выше, чем за единоличное.

— Мечтай, — ехидно парирует он. — Только как ты найдешь организатора, Алина? Им ведь может оказаться кто угодно. Даже те, кто постоянно рядом с тобой. Может даже он.

Для того, чтобы понять, на кого Валентин указывает, приходится обернуться. Я так увлеклась, что не слышала, как открылась дверь, а за моей спиной оказался Семенов. Он стоит, прислонившись плечом к косяку. Не знаю, как давно он вошел и что именно слышал. Остальные реагируют на Костино присутствие так, словно увидели привидение. Когда-то на меня, как на копию умершей сестры, реагировали так же.

— Ваши поиски бессмысленны, — продолжает бравировать Валя, но теперь заметно, что в присутствии Семенова он растерял часть боевого настроя. — Ни я, ни тот, кто стоит за мной, никогда не расскажем правды, а значит — вам ее не узнать!

— Хватит, — раздраженно обрывает его монолог Пашка, пытаясь вернуть атмосферу допроса, прерванного нашим с Костей появлением.

Но ведь Тихомиров прав. Из трех человек, знавших правду в живых остались двое, и обоим эта правда невыгодна. Если бы только Ри могла рассказать! Но она по каким-то причинам не желает раскрывать эту тайну. Только Семенов не выглядит убежденным. Он обводит присутствующих хмурым взглядом и отдает короткий отчетливый приказ:

— Выйдите из кабинета.

Напряженно переглядываюсь с Тетериным и незнакомым молодым адвокатом. Судя по лицу последнего, жизнь его к такому не готовила.

— Мне сказали, что ты больше не работаешь, — блеет Тихомиров.

— Вот именно, — с кривой ухмылкой кивает Костя. — Поэтому у меня больше нет никаких сдерживающих факторов. Уголовный кодекс разве что. Но мы с тобой не понаслышке знаем о том, как его нарушать.

— Кость, я не хочу, чтобы меня уволили, — неуверенно произносит Тетерин.

— Тебя не уволят. Мы просто поговорим.

Слово «поговорим» он при этом выделяет такой угрожающей интонацией, что Тихомиров съёживается на краешке стула. Напряжение нарастает с каждой минутой, становясь таким густым, что скоро его можно будет потрогать руками. Но помимо напряжения есть что-то еще. Ощутив это, я сама повторяю громче и уверенней:

— Выйдите.

Мой тон не терпит возражений и Тетерин, поняв, что союзника в моем лице не найдет, качает головой и выходит первым. Следом покидают кабинет опера и адвокат. Я ухожу последней, поймав взгляд Семенова и от этого взгляда сердце делает в груди мертвую петлю.

Драматизм ситуации вылился из кабинета в коридор и сковал мышцы. Не только мне, остальным тоже. И какое-то время мы стоим и нервно прислушиваемся к тишине за закрытой дверью.

— Пойду покурю, — бросает Мищенко и второй оперативник уходит вместе с ним.

Я успела заметить у Макара длинный шрам, неровной полосой перечеркнувший щеку от виска до подбородка — побелевший и затянувшийся. Скорее всего Мищенко получил его год назад, но продолжает работать и жить, как ни в чем ни бывало.

— Что у вас тут за собрание? — интересуется Скворцов, присоединяясь к нашему стоянию под дверью, а заметив меня, радостно добавляет: — Привет, Малина!

Пашка прижимает палец к губам, но тут же шепотом объясняет Захару происходящее, понимая, что иначе тот достанет расспросами. Скворчонок отпивает кофе из знакомой кружки, с которой не расстается и изумляется:

— И вы вот так запросто их оставили?

— А что я должен был делать? — возмущенно шипит Тетерин. — Если кто-то и может спорить с Семеновым, то Малина, а она предпочла его поддержать!

Он не догадывается, что меня Костя теперь тоже не слушает, но поддержала я его не поэтому. Есть другая причина, и я не собираюсь ее скрывать:

— Ты же видел, он почти прежний. — В горле внезапно пересыхает. Отобрав у Захара кофе, я отпиваю пару больших глотков. — А для того, чтобы его вернуть я готова пожертвовать сотней Тихомировых, как бы жестоко и цинично это ни звучало

— Ты никогда не стесняешься быть сволочью, когда тебе это выгодно, — невозмутимо комментирует Захар, отбирая кружку обратно. — За это я тебя и люблю, Малина.

Его «люблю» подразумевает под собой уважение, смешанное с любопытством. Но с некоторых пор я сама научилась относиться к Скворчонку положительно. Если у меня и есть друзья, то к ним точно относятся он, Осипов и Тетерин. Поэтому я легко признаюсь:

— Знаете, я ведь сама год назад убила бы Тихомирова, если бы не Костя.

— Я должен удивиться, Малина? — хмыкает Скворцов и переводит на меня насмешливый взгляд. — Ты вообще-то и меня год назад чуть не убила.

Тогда я считала, что Семенова больше нет. Это были ужасные полчаса, а Захар просто попал под горячую руку. Но я рада, что он не держит на меня зла за тот день.

— Не стану извиняться. Ты просто оказался не в то время не в том месте.

— Я и не жду. — Он смеётся и похлопывает меня по плечу, едва не расплескав на пол коридора содержимое кружки. — И не переживайте вы так. Костя его не убьет. Ему этого Крылов не простит, и Осипов — сегодня его дежурство. Пойдем, Малина, лучше чаю тебе сделаю? С медом.

И я не сопротивляюсь, когда, по-дружески приобняв, Скворчонок ведет меня в наш старый кабинет.