The Show Must Go On — ONEIL, KANVISE, ERCODES

Когда-нибудь я обязательно высплюсь, но не сегодня. Свет уличных фонарей пробирается сквозь неплотно задернутые шторы и ложится на потолок ровными полосами. Полночь миновала несколько часов назад, а мы с сестрой всё ещё не наговорились.

— … оказалось, что за всем этим с самого начала стоял Гевельс! — рассказываю я о событиях прошлого года. — Его должна была разоблачить я, но Семенов в последний момент всё переиграл и сам объявил о его причастности на селекторном совещании.

«А чего ты ждала, Ли? Он же супергерой, такие не умеют иначе» — уверенно отвечает голос Арины в моей голове.

Где-то внизу, за стеклом, всё ещё шуршат шины редких машин — Владивосток не спит никогда, но сейчас его дыхание кажется приглушенным, будто даже город боится потревожить наш разговор.

— Потом мы вместе отмечали новый год в квартире Князевых, и Костя признался, что не хотел бы жить в страхе потерять меня…

Я могла бы не рассказывать вслух. Ри всё равно знает, о чем я думаю и видит картинки из прошлого в моей памяти. Яркие краски грохочущих фейерверков, пальцы, переплетенные в темноте, пьянящий запах осени, отблески новогодней гирлянды на стеклах и шепот Семенова, вызывающий мурашки в солнечном сплетении. Но я хочу делиться этими воспоминаниями именно с ней.

«Понимаешь теперь, почему он особенный для тебя?»

— Понимаю, — шепотом отзываюсь я, потому что степень особенности Семенова сложно облечь в слова. — Я ни к кому до него такого не чувствовала. И на всё готова, чтобы вернуть его.

Глаза закрыты, и я почти чувствую, что Ри, как когда-то давно перебирает пальцами мои локоны — то, что от них осталось. В темноте легко представлять, что сестра лежит рядом, привычно закинув длинные ноги на подголовник кровати — в детстве она часто так делала.

«Если хочешь видеть Костю прежним, стань прежней сама. Такой, как сейчас — сломанной, тебе не справиться. Помнишь какой ты была, когда он в тебя влюбился?»

Ри разбирается в отношениях лучше меня, но совет кажется странным. Хорошо помню, какой была при нашей первой встрече и до сих пор не могу понять, что Семенов умудрился найти во мне тогда.

— Ужасной, — честно признаюсь я Ри, и усмехаюсь, потому что спустя время легко могу смотреть на прошлую версию себя, и оценивать ее объективно. — Я была ужасной, ненавидела весь мир, и Семенова в том числе.

Ничуточки не преувеличиваю. Весь следственный отдел я считала раздолбаями, Костиных оперативников — лентяями и придурками, а его самого ежедневно обвиняла во всех смертных грехах. Сейчас мне даже немного стыдно за свое поведение, но Рина отчего-то считает, что мне стоит стать именно такой:

«Вот! — она радуется так, словно только что придумала нечто гениальное. — Зато ты была уверена, что действуешь правильно и весь мир это заслужил».

— Мне придется снова стать такой? — не скрывая скепсиса уточняю я.

«А сможешь?»

Растревоженные воспоминания о том, как нам с Костей было хорошо вместе всё ещё где-то совсем рядом, на поверхности, как пузырьки в бокале шампанского. Они поднялись со дна — прозрачные, почти невесомые и щекочут надеждой.

— Ради него — смогу, — серьезно отвечаю я, а пузырьки воспоминания лопаются, оседая сладкой горечью на языке.

Сестра смеется заразительно, как когда-то:

«По крайней мере, это будет весело».

Ей — будет, а вот насчет нас с Семеновым не уверена. Но раз уж Ри соизволила вернуться с этой своей «той стороны» — пусть веселится, я не против. Представляю себе её улыбку — насмешливую, добрую, всезнающую и тоже улыбаюсь, радуясь, что теперь мне это под силу. С этой улыбкой и мыслями о шаткости Ринкиного нового плана, незаметно для самой себя проваливаюсь в сон — короткий, но почти спокойный.

С утра не трачу время на завтрак. На завоевание Семенова осталось всего девятнадцать дней, а настрой снова боевой. После разговора с Ариной я готова с новыми силами штурмовать стену, которую Костя выстроил вокруг себя. И если для победы придется снова быть резкой, упрямой и требовательной — я буду.

По пути в отель не прокручиваю в голове сценарии разговоров, не придумываю хитрые планы, не уговариваю себя не бояться отказа. Просто еду, тупо уставившись на дорогу перед собой. Меня ждет новая битва, но я к ней готова. Теперь я воспринимаю наши отношения с Семеновым как войну, в которой, если верить Макиавелли, все средства хороши.

Повар уже не удивляется моему появлению, а его помощники даже оставляют для меня свободной одну плиту. На этот раз я готовлю омлет с крабом и сыром не только для Кости, но и для себя тоже. И пока официантка уносит одну порцию в триста одиннадцатый номер, устраиваюсь за столиком у окна и тоже завтракаю, разглядывая в окно корабли на рейде и кружащих в утреннем небе чаек. Девятнадцать дней — не так уж и мало, если не тратить время на страхи и сомнения, но и не так много, чтобы бездействовать.

Костя снова появляется на пороге номера одетым, но пуговицы оставлены мне — он соблюдает наш договор, хотя и без энтузиазма. Во взгляде читаются усталость и обреченность, словно Семенов боится, что я снова расплачусь, но я не собираюсь оправдывать его ожиданий. Вместо этого, не тратя время на приветствия, требовательным тоном интересуюсь:

— Ну так что с Корсаковым?

— С Корсаковым? Ничего… — ошарашенность в его тоне — уже награда за это представление.

Не дожидаясь приглашения, вхожу, заставив Семенова отшатнуться. Приходится сделать к нему еще пару резких шагов, чтобы приняться как ни в чем ни бывало застегивать пуговицы.

— Плохо, что ничего, Семенов. Два дня прошло, а у тебя никаких зацепок! — заявляю я строго, не отвлекаясь от своего занятия.

Одновременно и боюсь ранить его и старательно следую Ринкиному совету. Усилием воли абстрагируюсь от тепла кожи под пальцами, от ощущения пьянящей и такой недоступной сейчас близости, от аромата метели, дыма и сандала — нового, но не менее притягательного.

— А у тебя? — Костя хмурится, пытаясь понять причину моего странного поведения.

Не собираюсь рассказывать о козыре в своём рукаве в виде возвращения Ри из небытия. Представляю себя бездушным роботом и веду себя соответственно:

— А я по-прежнему подозреваю весь отдел маркетинга, Корсакова, Васильцову…

Сегодня пуговицы застегиваются быстро и четко, а пальцы не дрожат. Когда дело касается Кости, я не просто могу быть актрисой, а играю так, что легко дам фору работникам театра. Или цирка, что куда ближе к реальности.

— Кто такая Васильцова? — переспрашивает Семенов, продолжая внимательно меня рассматривать.

— Виктория, секретарь. — Я демонстративно закатываю глаза, как будто ему должно быть стыдно не знать столь очевидную вещь и продолжаю перечислять: — Дубинину, которая Волкова, Фомина и даже отца…

Жду, что Костя теперь уточнит, кто такая Дубинина, но он задумчиво качает головой, констатируя:

— Да уж, Мальвина, тебе определенно лучше. Радует, что на этот раз я хотя бы не в списке подозреваемых, но с тобой ни в чем нельзя быть уверенным.

Меня, в свою очередь, радует, что он принял мои слова за чистую монету. Решил, что я снова буду его обвинять. Сомнительный, но успех.

— Пожалуй, — усиливая сходство с собой прежней, я изображаю на лице кривоватую ухмылочку и любопытствую: — А пуговицу ширинки на брюках тебе кто застегивает?

Наступает черед Семенова закатить глаза:

— Она крупнее и с ней я могу справиться сам.

Кажется, не врет. Чтобы смутить Семенова окончательно, закончив с пуговицами, скольжу пальцами по его гладковыбритой щеке. Когда-то у меня было право касаться его просто так, без всяких договоров и обещаний. Хочу, чтобы Костя тоже об этом вспомнил. Он замирает, на пару секунд прикрывает веки, но вскоре с резким выдохом перехватывает мою руку за запястье и отводит от лица.

Жест вышел неожиданным настолько, что Семенов впервые прикасается ко мне левой рукой. На протезе с утра нет привычной перчатки, и я с любопытством рассматриваю сомкнутые на запястье черные металлические пальцы. Механизм держит очень аккуратно, не причиняя боли. Странное и немного необычное ощущение, только и всего.

Рукав рубашки расстегнут, поэтому я застегиваю пуговицу и на нем тоже, успев рассмотреть, что механизм крепится к руке от запястья и почти до локтя. Семенов следит за моей реакцией, но я старательно изображаю безразличие, решив оставить мысли об увиденном на потом. И вместо того, чтобы хоть как-то прокомментировать случившееся, продолжаю высокомерно раздавать задачи:

— Еще нужно поговорить с Лазаревым, — Закончив с левым рукавом, я тянусь к правому. — С Тетериным. И с Тихомировым.

— Нужно. — Костя кивает, обжигая мой висок длинным выдохом, словно не дышал всё это время.

Это новая игра. Семенов еще не знает правил, и я не знаю. Их знает только Ри, но этого достаточно. Подчиняясь им, я первой отстраняюсь и делаю шаг назад. Первой выхожу из номера, бросив через плечо, что буду ждать на парковке. Шепотом спрашиваю у сестры:

— Перебор?

Отпускаю, наконец, контроль над эмоциями и сердце бьется в груди с сумасшедшей скоростью. Не думала, что изображать невозмутимость так сложно. Я словно несколько километров только что пробежала.

«В самый раз, — звучит в голове довольным голосом Арины. — Продолжай в том же духе».

Но продолжать не получается. В машине мы едем молча. Семенов хмурится, переваривая смену моей стратегии, а я не решаюсь грузить его новыми приказами, понятия не имея, как он отреагирует на предыдущие. В Меркурии Костя сразу уходит к себе, и мы не видимся до самого обеда. Мне тоже есть чем заняться — вылить в цветок принесенный Викторией кофе и разгрести мелкие вопросы, накопившиеся за несколько дней. Работа муторная, но чем-то напоминает следственную бюрократию, и я неожиданно для самой себя делаю ее с удовольствием.

— Кто посоветовал тебе Тихомирова, Ри? — нарушаю я тишину в кабинете.

Этот вопрос следовало задать первым — еще вчера, как только голос сестры вернулся в голову, но я почему-то вспоминаю о нем лишь сейчас.

«Ты же знаешь, я не смогу рассказать, — рассеянно отзывается она. — И раньше-то не могла, ведь некоторые события будто исчезли из памяти, а сейчас — тем более. Прошлое постепенно растворяется, как будто на него разлили пузырек с кислотой».

— Разве ты вернулась не для того, чтобы помочь наказать настоящего виновника?

«Нет, конечно. Я вернулась из-за тебя, Ли. В мире всё устроено куда проще: люди прекрасно справляются без посторонней помощи, и наказывают себя сами».

Звучит красиво и пафосно, но никак не умаляет желания свернуть шею Тихомирову и тому, по чьей указке он действовал. Я всё ещё не отказалась от этой затеи полностью. Стоит узнать у Тетерина как продвигается следствие по делу об убийстве. Но вместо того, чтобы звонить ему, иду к Косте — удостовериться, что после утреннего разговора он не передумал мне помогать. Семенов ведь грозился уехать? Что если решит исполнить угрозу?

Дверь в бывший Корсаковский кабинет так и не обзавелась новой табличкой и сейчас приоткрыта. Оттуда доносится приглушенный разговор, и я останавливаюсь. На цыпочках подхожу ближе. Первое предположение о том, что Семенов беседует с очередным подозреваемым, оказывается неверным — гость наверняка заявился к Косте сам и по голосу я легко его узнаю.

— … Ты мне не нравишься, — резко договаривает Олег предложение, начало которого я не успела разобрать.

Не знала, что он уже вернулся из командировки. Наверняка Фомин негодовал, узнав, что Костя занял место Корсакова. Претензии по этому поводу следовало высказывать мне, но он зачем-то пришел сюда. Однако Семенов спокоен и, кажется, даже равнодушен:

— Это взаимно.

Костин голос звучит утомленно и тихо, но в нем чувствуется прежняя сила. Даже такой как сейчас, уязвимый, Семенов не станет терпеть неприятного визитера слишком долго. Олег же, наоборот, непривычно раздражен и зол. Не припомню, когда вообще видела его таким.

— И мне непонятен смысл твоего присутствия здесь, — продолжает нападать он. — Что за договор на месяц?

— Отчитываться перед тобой не входит в мои обязанности.

Слышу, как Фомин фыркает в ответ — понимает, что с такого как Костя где сядешь, там и слезешь. Опыт многолетней работы в отделе полиции увольнением не стереть. Правила угроз на бывшего оперативника не действуют — я проверяла, да и сам Олег, хоть по должности и выше Кости, вряд ли способен стать для него достойным противником. Но спустя секунду я понимаю: Фомин хитрей:

— Она спала со мной до тебя и во время тебя, — пытается он нащупать в оппоненте ахиллесову пяту, вывести на эмоции, найти слабость. — И будет спать, когда ты уйдешь.

Замираю и прижимаюсь спиной к стене коридора, боясь пошевелиться. Это не Костина ахиллесова пята. Моя. И это во мне сейчас эмоции бушуют разрушительным ураганом. Хочется таким же ураганом ворваться в кабинет и отработать на Олеге какой-нибудь болевой прием в отместку за его слова. За то, что он умудрился переиначить правду так, словно я сама регулярно бегаю за ним с просьбами со мной переспать. Обида с шипением разъедает внутренности. Еще больней становится от равнодушного ответа Кости:

— Алина достаточно взрослая девочка, чтобы спать с кем хочет и когда хочет.

— Так и есть, — не спорит Фомин. — Но ты на что-то надеешься.

— Ни на что я не надеюсь. И нахожусь здесь лишь потому, что она меня попросила.

Ринкина стратегия ничуть не улучшила ситуацию. Семенов не передумал сбежать от меня, как только закончит расследование. Умеет он быть упертым, особенно когда не надо. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу ладоней.

— Как бы Рина и Лина не жаловались на сложное детство без матери, отец с них пылинки сдувал и кормил с золотой ложки, — рассуждает Олег отчего-то не убежденный словами Семенова. Он неторопливо бродит по кабинету, отмеряя каждый шаг негромким стуков каблуков. — Что ты можешь ей дать? Она не для тебя, ты же видишь?

Стоит уйти, чтобы лишний раз не травить себе душу, но я стою, словно подошвы приклеились к полу. Понять не могу, что движет Фоминым? У нас очень странные отношения, слишком далекие от романтических, чтобы он вдруг решил проявлять собственнические замашки. Но отношения с Семеновым еще странней. Безразличие изменяет ему совсем ненадолго, но этого времени достаточно, чтобы с его губ сорвалась пара вопросов:

— Для тебя, значит? — На этот раз в его голосе есть эмоции, но разобрать их не получается. — Чтобы ты видел в ней погибшую невесту и средство достижения целей?

Ответ Олега получается тихим и серьезным, непривычно искренним:

— Я вижу в ней куда больше, Семенов. Она не такая, как Ри, другая. И я сумел бы сделать ее счастливой.

— Делай, я не мешаю.

Мне могло бы польстить такое внимание: не каждый день тебя делят два мужчины, но проблема в том, что Костя не хочет меня делить. Наоборот, он легко уступает меня Фомину точно так же, как Светочка уступила мне его самого. Но Олегу этого мало.

— Мешаешь, — резко бросает он. — Одним своим присутствием здесь, мешаешь. Я же вижу, как ты на нее смотришь.

Когда это он, интересно, увидеть успел, если даже я ни разу не заметила, чтобы Семенов смотрел как-то по-особенному? Поняв, что эти двое никогда не придут к консенсусу, я ухожу так же бесшумно, как и пришла, но уже у лифтов успеваю услышать:

— Я тоже, представь себе, могу смотреть на кого мне хочется и так, как мне хочется, Фомин.

Ри молчит и я тоже молчу, погрузившись в невеселые мысли о том, что Косте теперь безразлично с кем я сплю. Это логично и правильно — он ведь сам меня бросил. Но почему мне только что так хотелось, чтобы Семенов вломил Фомину по его нахальной физиономии? Чтобы все было наоборот и именно он, а не Олег отстаивал на меня права?

В голове настойчиво и монотонно тикают невидимые часы. Я снова теряю время — самый ценный ресурс. Выждав десять минут, я решительно поднимаюсь с кресла, собираясь вернуться в кабинет Кости, но он сам появляется на пороге моего:

— Я уезжаю завтра. — Заметив, что от этого заявления я падаю на кресло так, словно у меня резко подкосились ноги, он добавляет: — Съезжу, поговорю с Тетериным. Я вернусь, Мальвина, честно.

— Конечно, вернешься. — Успокоившись, я снова надеваю маску холодной невозмутимости, но сейчас она дается сложней. — Потому что мы едем вместе.

— Нет, Мальвина. Я не нуждаюсь в контроле.

— Это не обсуждается — Снова встаю и, обойдя стол, приближаюсь к Косте.

Он хмурится и готов отстаивать своё право ехать одному:

— Я работаю сам, — заявляет Семенов почти по слогам. Сейчас я вижу, как он на меня смотрит — сердито и раздраженно: — И либо мы делаем по-моему…

— Либо ты уедешь, оставив меня на растерзание пособнику Тихомирова? — перебиваю я и мы встречаемся недобрыми взглядами, устроив спонтанную дуэль.

В серо-голубых глазах смешались гнев, лёд и страх. Не за себя — за меня. И от этого страха мне становится одновременно тепло и невыносимо больно. Нет, ему не всё равно.

— Не уеду. — Он первым признает поражение. — Твоя взяла.

В этот момент я признаю, что стратегия Ри действительно работает.