Strange Birds — Heaven is Shining

Оказывается, высыпаться для хорошего настроения вовсе не обязательно. Вчера по пути домой я заезжала в первый Меркурий, где рабочие уже снимают со стен старую плитку, выносят мебель, сдирают обои, как старые страницы календаря. Почти час путалась у них под ногами, бродила по коридорам, вдыхая запах пыли, цементной крошки и бурой ржавчины из сорванных труб. Атмосфера там чем-то напоминает кладбищенскую, но мне нравится ощущение увядания и неотвратимости смерти. Слишком часто я в последнее время ловила себя на мысли, что на той стороне, где теперь ждут меня не только мама, но и Ри, всё куда проще и лучше.

И хотя заснуть получилось только после полуночи, а проснуться пришлось с первыми лучами серого рассвета, чувствую себя бодрей обычного. Мысли о том, что Семенов остался рядом, пусть даже нехотя и на время, непривычно окрыляют. Я снова надеюсь и чувствую, что не одна. Верю, что у Кости получится помочь мне. Он ведь уже помог: без труда определил причину моего странного поведения, вычислил подозрительный кофе и ультразвуковой излучатель. Всего за день в Меркурии, который мне теперь тоже хочется называть ретроградным, Семенов сделал столько, сколько я не сумела за несколько недель.

Поддавшись порыву отплатить за помощь, приезжаю в отель пораньше. Администратор на стойке-ресепшен новая, незнакомая. Киваю ей и прохожу мимо без лишних объяснений, а она, кажется, принимает меня за одну из постоялиц. Объяснения пригождаются позже: когда я появляюсь на кухне в самый разгар приготовления завтрака для клиентов отеля. Шеф-повар и его помощники прожигают меня удивленными взглядами. А когда я еще и объявляю о том, что сама собралась готовить для одного из гостей, взгляды из удивленных превращаются в ошарашенные.

— Не положено, — поджимает губы шеф-повар, но сегодня я выгляжу лучше, чем вчера, и он без труда догадывается, с кем имеет дело.

Не хочу начинать утро со споров, а настроение настолько хорошее, что я легко притворяюсь доброжелательной и милой Ариной:

— Знаю. И обещаю, что не стану мешать. — Не помню, когда в последний раз улыбалась такой обворожительной улыбкой, но игра того стоит. Добавляю негромко и серьезно: — Просто этот человек очень важен для меня.

Причины они додумывают сами, но неожиданно идут навстречу, проникшись не то улыбкой, не то важностью Семенова. Плевать, что о моем поступке скорее всего теперь станет шептаться персонал отеля. Если дело касается Кости — всё остальное второстепенно. Когда-то я, страшась сплетен, оттолкнула его сомнениями и чуть было не потеряла окончательно. Нельзя повторить эту ошибку.

И переворачивая ровные полоски шкворчащего на сковороде бекона, я мысленно благодарю судьбу за второй шанс. Ведь часто мы так боимся сказать лишнего, что не успеваем сказать главного. А потом время берёт и заканчивается. Хорошо, что у нас еще осталось немного.

Улыбка не сходит с губ, пока я жарю идеальную яичницу-глазунью с брокколи и достаю из гриля тосты с хрустящим сыром. Кофе тоже наливаю такой, какой любил пить по утрам прежний Семенов, когда мы вместе сидели на маленькой кухне, обсуждая работу и планы на день. Когда-то он назвал еду из отеля «бездушной». Сможет ли теперь понять, что этот завтрак готовили с душой, лично для него?

Пока официантка уносит яичницу в триста одиннадцатый номер, я наливаю кофе для себя и устраиваюсь за небольшим столиком у окна. Веснушчатый помощник шеф-повара угощает меня сырниками с вишней. Я не считаю их бездушными и с удовольствием ем, пока за панорамными окнами Владивосток примеряет весну. Солнце робко пробивается сквозь облака, заставляя стёкла высоток сиять драгоценными камнями. Море переливается серебром, а по артериям мостов течет жизнь — пока ещё лениво, но неумолимо.

На завтрак я отвожу Семенову полчаса, а потом, наконец поднимаюсь в номер. Костя появляется на пороге заспанным, одетым в темно-синие брюки и рубашку, похожие на его прежнюю полицейскую форму. Пуговицы расстегнуты и ключицы теперь выступают острей и резче. Он всё ещё носит кулон, такой же, как у меня. Аромат геля для душа из отеля перебивает сандал и метель, которыми Семенов пахнет теперь, но обоняние всё ещё помнит теплые осенние ноты и тщетно пытается уловить.

— Ты рано. — Он отступает вглубь номера и отводит взгляд.

— Не спалось. — Не собираюсь признаваться, что всю ночь ждала встречи. Интересно, ждал ли он. Вряд ли Семенов скажет правду, поэтому я перевожу тему: — Как тебе здесь, Кость?

— Сойдет.

Номер маленький и безликий, совсем не похожий на тот, в котором год назад Семенов горячим и хриплым шепотом обещал никогда больше не отталкивать меня. Здесь только кровать, шкаф, тумбочка и стол с парой стульев у окна. Даже вид не на море, а на стену соседнего здания. Это не «самый обычный» номер, а, кажется «самый худший». Но решу настаивать на переезде — с Семенова станется уехать совсем.

— Застегивай и поехали, — бросает он так, словно мой визит ему неприятен.

Неужели Костю теперь и правда раздражает мое присутствие? Очень уж натурально выглядит холод во взгляде. Делаю резкий шаг. Теперь я стою прямо перед ним, и протянув руку, могу коснуться его груди. Рубашка тонкая, новая, но идеально отглаженная персоналом отеля. Я беру нижнюю пуговицу, продеваю в петлю. Потом следующую. Чувствую тепло тела сквозь ткань. Скрыть дрожь в пальцах не получается — они плохо меня слушаются.

Сердце с каждой секундой разгоняет ритм. На груди и шее Семенова новые, побелевшие за год тонкие шрамы. Их не было раньше, и я не могу злиться на него за холодность — боюсь даже представить, сколько боли ему пришлось пережить.

Ни один из нас не нарушает молчание. Костя не двигается, стоит ровно, словно высеченная из камня статуя. Но от того, что мои пальцы задерживаются на каждой пуговице куда дольше необходимого, его дыхание становится тяжелей и глубже. Мы вообще теперь дышим по очереди: мой выдох, его вдох, мой вдох, его выдох. Каждый их этих выдохов щекочет волосы приятным теплом.

Поднявшись к вороту, приближаюсь к Семенову ещё тесней, поднимаю взгляд, застегивая пуговицу наощупь. Теперь наши лица на расстоянии поцелуя, и я вижу каждую из светлых ресниц, тонкие морщинки на лбу, крошечный шрам над бровью — тоже новый. В этот момент в голубых глазах всего на секунду мелькает такая знакомая нежность, что у меня перехватывает дыхание. Но в следующий миг его лицо снова становится бесстрастным, а нас снова разделает стена с колючей проволокой.

— Горничные сделали бы это быстрее, — комментирует Костя и откашливается, убирая из голоса хрипотцу.

Я не ждала благодарности, но и того, что Семенов снова оттолкнет меня, так резко и болезненно — тоже не ждала. Он невозмутимо продолжает:

— Утром мне прислали результаты исследования.

Не сразу понимаю, о чем он вообще. Сглатываю, выдыхаю и нехотя отстраняюсь. Чувства к Косте — новые, сильные и неконтролируемые немного пугают. Вернуть невозмутимость непросто, но мой актерский талант сейчас куда лучше, чем раньше:

— Так быстро? Это какой-то частный экспертный центр?

— Старые связи. — Пожав плечами, Костя первым делает шаг назад. — Иначе пришлось бы ждать неделю. А так — знакомый эксперт дал те же результаты, что я и предполагал.

Взгляд, который я старательно отвожу от Семенова, останавливается на на столе и пустой посуде — по крайней мере он съел завтрак. Весь. Это радует.

— А что ты предполагал?

— То, что в случае необходимости можно было бы выдать за терапию от депрессии. Мелаксен. — Он берет со стола распечатку и протягивает мне. — Легкие транквилизаторы, седативные компоненты. Не смертельно, но в комплексе вызывает сонливость, апатию, привыкание. При длительном приеме — эмоциональную нестабильность и снижение концентрации.

— И кто бы потом стал разбираться, следствием стала депрессия или причиной… — ворчу я, отворачиваясь. — Сколько времени нужно на восстановление?

— Месяц-два. — Чтобы обуться самостоятельно левая рука Семенову не требуется. — Просто меньше нервничай, отдыхай, высыпайся.

Он не вкладывал в свой совет сарказм, но я горько усмехаюсь:

— На предложение высыпаться мне в последнее время хочется отвечать вопросом «куда». В последний раз я нормально спала больше года назад.

Плечи Семенова снова каменеют, и когда я застегиваю пуговицы его пиджака, он тихо произносит:

— Кажется, я даже знаю точную дату.

Он и правда знает. И скорее всего мы оба в последний раз спали нормально в ночь с пятого на шестое января. Вместе. Тот день оборвал несколько жизней, но еще больше жизней перевернул. Ни я, ни Семенов, представить не могли, что ночь и утро, в которое мы никак не могли расстаться, целуясь в прихожей, станут для нас последними. А потом жизнь разделится на «до» и «после».

Мы проходим мимо стойки-ресепшн, и администратор прячет улыбку — слухи из кухни распространились быстрей передающейся воздушно-капельным путем инфекции. Вместо того, чтобы улыбнуться в ответ, отвожу взгляд. Настроение успело испортиться и улыбаться больше не получается. Ворчать и жаловаться получается куда лучше:

— И что мне теперь делать с этими результатами? — Я сажусь в припаркованный у входа Гелендваген. — Нужно ведь принять какие-то меры.

— Не нужно. — Семенов поправляет ремень безопасности левой рукой и протез издает негромкое механическое жужжание. — Для того, чтобы что-то предпринимать, у тебя теперь есть я. А ты просто работай и делай вид, словно ничего не случилось. Можешь изображать депрессию или раздражительность, чтобы было правдоподобней.

Депрессию? Да пожалуйста! Когда Костя ведет себя вот так отстраненно и холодно, выглядеть грустной и раздраженной будет легко, потому что я и чувствую себя точно так же. Затевая всё это, я надеялась снова почувствовать себя с Семеновым одной командой — когда-то у нас неплохо получалось. Но Костя четко расставил между нами границы отношений работник-работодатель. Разве что по имени-отчеству не зовёт и на том спасибо. Утешать себя остается лишь тем, что он быстрее станет прежним, если снова ощутит себя нужным и в своей стихии.

В кабинете мы зарываемся в документы с головой. Кофе от Виктории вылит в цветок. Костя приносит папки с отчетами, договоры с поставщиками, акты сверки. Работаем молча, изредка обмениваясь короткими фразами. К обеду у нас есть уже три подозрительных контрагента. Все они связаны с Корсаковым, и подписаны в тот период, когда он уже работал в Меркурии — после смерти Ри.

— Здесь целая система, — говорит Костя. — Схема вывода денег. Кто-то очень хорошо знал, как обойти проверки.

— Корсаков? Это было частью его обязанностей.

— Возможно. — Семенов задумчиво хмурит брови. — Я бы не торопился с выводами, но с предыдущим начальником СБ всё равно встречусь.

Предупреждаю на всякий случай:

— Корсаков наглый, заносчивый хам.

— А я самолюбивый и тщеславный позёр, — цитирует Костя характеристику, которую я дала ему самому в первые дни нашего знакомства. Кажется, он тогда и правда где-то записал эти слова, чтобы напоминать мне при каждом удобном случае. — Уверен, мы с ним поладим.

Если бы Семенов умел улыбаться, это было бы похоже на шутку, но он абсолютно серьезен.

— Можно мне с тобой? — без особой надежды на успех прошу я и получаю именно то, чего ожидала.

— Нет, конечно. — Поднимаясь из-за стола, он даже не смотрит в мою сторону. — Со своей работой я вполне могу справиться сам.

Костя снова выставляет границы — слишком далекие от тех, к которым я привыкла. Отвожу взгляд, чтобы он не увидел, как после его слов слезы заволокли глаза прозрачной пеленой, превратив кабинет в акварельный пейзаж.

Без Семенова неуютно. Я бестолково метаюсь из угла в угол, пытаясь взять себя в руки и, так и не найдя себе места, ухожу, чтобы проверить как идут работы по реконструкции. В Меркурии я сама себе хозяйка и единственный, перед кем мне теперь нужно отчитываться — это отец. И всё же, минуя ресепшн, я рада, что Виктория тоже куда-то отлучилась. Зная об ее участии в заговоре, сложно изображать доброжелательность. Не думать о том, сама она действовала или в сговоре с кем-то — еще сложней. Но маска невозмутимости в последнее время неплохо мне удается. Со всеми, кроме Семенова.

Радуясь, что улизнула из офиса незамеченной, спускаюсь в лифте, когда дверцы открываются на одном из этажей:

— Алина, — приветственно кивает Волкова, почти нейтрально, без прежней холодности.

— Лера. — Я неуверенно улыбаюсь и зачем-то отчитываюсь ей: — Работы по нашему проекту уже начались. Подрядчики снимают старую плитку, выносят мебель. Скоро начнут восстанавливать фасад.

— Я видела. — Лера тоже не смотрит на меня, предпочитая вместо этого придирчиво разглядывать собственное отражение в зеркальной дверце.

Лифт движется вниз бесшумно и слишком быстро. Будь у меня больше времени, смена темы получилась бы не такой резкой, но времени у меня нет:

— О чем вы с Ариной говорили в последние месяцы перед ее смертью? — Попытки найти момент, с которого мы с сестрой окончательно отдалились напоминают гадание на кофейной гуще: — Конец августа? Сентябрь?

Была ведь у Ри какая-то тайна и я почти уверена, что Волковой о ней известно, но она коротко и неохотно бросает:

— О проекте.

— Лер, — в моем голосе слишком явная мольба. Дверцы лифта открываются и приходится идти быстро, чтобы не отставать от собеседницы. — Если ты знаешь что-то, что может помочь найти того, кто стоит за ее убийством… пожалуйста скажи мне.

— Во-первых, — Она резко останавливается и по нахмуренным бровям не похоже, что Волкова прониклась моими увещеваниями. — Это не мой секрет. Во-вторых, он точно никак не связан с убийством. А в-третьих, если Ри сочла нужным не говорить тебе, то и я не стану.

Она направляется к белому Гелендвагену на парковке Талассы, а я иду к своему — черному, ворча себе под нос заковыристые ругательства. Ощущение, будто весь мир разом ополчился против меня. У всех свои тайны, принципы и обиды, а у меня нет сил, чтобы со всем этим справиться.

Время до вечера провожу на объекте. Брожу среди голых стен, смотрю, как рабочие сдирают старое, готовя место для нового. Пыль оседает на одежде, цементная крошка хрустит на зубах и под подошвами. Я вдыхаю этот запах разрушения и думаю о том, что, наверное, моя душа сейчас выглядит так же — голая, ободранная и пустая. Эйфория от приезда Семенова прошла, а сейчас он, хоть и ближе, чем раньше, но по-прежнему недосягаем.

Дней до Костиного отъезда уже не двадцать один, а двадцать. Они пролетят так же незаметно, как и сегодняшний, а мы вместо того, чтобы сблизиться, лишь отдаляемся еще больше. Стоило бы смириться и поехать домой, но я еду в Меркурий, чтобы через час, потраченный на сомнения и дорожные пробки несмело застыть перед дверью триста одиннадцатого номера.

Будь я прежней, не раздумывала бы ни секунды, но я стою, не решаясь постучать. Костя открывает сам, каким-то образом ощутив мое присутствие.

— Мальвина? — он удивленно замирает по ту сторону дверного проема.

На Семенове серо-голубой лонгслив и спортивные штаны. Стараюсь не думать, кто расстегивал ему пуговицы рубашки. Блиииин. А есть ведь ещё пуговица ширинки…

— Как прошло… с Корсаковым? — выдаю я первую, пусть и не самую логичную причину своего внезапного появления на его пороге его номера.

Как он сумел оттолкнуть меня так сильно, что приходится выдумывать оправдания для визита к мужчине, с которым мы вместе жили, спали и ели жареную картошку из одной сковороды?

— Этот разговор вполне может подождать до завтра. — Семенов не только не приглашает войти, но и перекрывает собой вход, словно я могу предпринять попытку прорваться силой.

Прежняя Мальвина могла выкинуть что-нибудь подобное, а у меня нет на это ни физических, ни эмоциональных сил. Осталось лишь желание не отпускать его, перекрывшее собой все остальные цели и потребности.

— Мы могли бы просто поговорить, — робко предлагаю я. — Или вместе поужинать. Хочешь?

— Не хочу.

— Костя… — Чтобы не расплакаться я держусь из последних сил.

— Совместные ужины не входят в мои должностные обязанности, Мальвина.

Пытаюсь перевести разговор в шутку:

— Мне их дописать?

— Нет. — Семенов делает шаг назад, в номер. Холодно произносит: — До завтра.

И закрывает дверь. Он всё-таки научился мне отказывать. Обида вскипает горячей волной. Грудь сдавило болью и таким жгучим отчаянием, что слезы льются по щекам, обгоняя друг друга. Я закрываю мокрое лицо руками и прижимаюсь к двери спиной, с трудом сдерживая всхлипы.

Стоит ли бороться за Костю, если с ним теперь так сложно? Тем более, что это борьба с ним самим. Нельзя заставить человека быть рядом против воли. Будет лучше, если я отпущу Семенова, когда придет время, как и обещала, вырву, вместе с кровоточащим куском собственного сердца и буду снова пытаться жить дальше без него.

«Быстро же ты сдалась, Ли», — раздаётся в голове до мурашек знакомым голосом и моё сердце пропускает удар.

Я даже дышать забываю. Не могу поверить. Неужели послышалось?

«Ни на минуту нельзя оставить тебя одну, чтобы ты не отчаялась и не профукала мой подарок».

На год, а не на минуту. На нескончаемый и охренительно сложный год. Я ждала её так долго. Умоляла вернуться, хоть на пару минут, задавала сотни вопросов, которые она оставляла без ответа, смирилась, что она ушла навсегда.

— Ри, — одними губами шепчу я и слезы катятся по щекам еще быстрей, но теперь я улыбаюсь.