Skyfall — GMPresents Jocelyn Scofield

Полпачки влажных салфеток уходит на то, чтобы оттереть с лица потеки туши. В зеркало всё равно стараюсь смотреть пореже — покрасневшим глазам салфетки не помогут. О том, что Костя, для которого мне теперь хочется выглядеть неизменно и круглосуточно привлекательной, видел меня заплаканным чудовищем, тоже стараюсь не думать, а чтобы отвлечься отправляюсь на поиски рабочего места для него.

Долго искать не нужно. Бывший кабинет Корсакова размерами не уступает моему или папиному, но находится этажом ниже, в конце коридора, там редко бывают посторонние. Виктория смотрит с недоумением, но ключи отдает без вопросов. Репутация выскочки, увольняющей сотрудников Меркурия без объяснений, работает на меня — меня боятся и не лезут с лишними расспросами.

Замок открывается с тихим щелчком, и я замираю на пороге. Но удивляет меня не тяжелый и спертый воздух, с ароматом дорогого приторно-сладкого одеколона. После увольнения Корсакова сюда, кажется, никто не входил. Корзина для бумаг перевернута, содержимое рассыпано по полу. На столе — лужа засохшего кофе, коричневая и липкая, как старая кровь. Канцелярия разбросана, будто на стол бросили гранату. Похоже на место происшествия, куда я, как следователь выехала на очередной осмотр. Но я больше не следователь, а это всего лишь рабочее место уволенного мной сотрудника. Корсаков уходил в ярости, и она до сих пор витает в кабинете, став почти осязаемой.

Я опускаюсь на корточки и начинаю собирать обрывки бумаг, складывая их на полу, как паззл. Пальцы дрожат — то ли от усталости, то ли от напряжения. Сама не знаю, что ищу. Доказательство того, что действия Корсакова были не халатными, а умышленными? Подтверждения его причастности к убийству Ри? Вдруг есть улика, которую бывший начальник СБ не успел уничтожить?

Процесс оказывается настолько увлекательным, что я не замечаю ни скрипа открываемой двери, ни тихих шагов. Голос Семенова раздается настолько внезапно, что заставляет вздрогнуть:

— Было бы среди них что-то важное, он бы это уничтожил.

Костя стоит, прислонившись плечом к косяку. Не знаю, как долго он за мной наблюдал. В его взгляде — ни удивления, ни любопытства. Только намек на то, что я, по его мнению, в очередной раз делаю нечто бесполезное, но он не станет меня останавливать. Тоже в очередной раз.

Обвожу царящий в кабинете хаос красноречивым взглядом:

— Тогда зачем это всё?

— Чтобы отомстить за увольнение. — Семенов не улыбается, но в голосе проскальзывают нотки, которые я почти могу принять за иронию. — Показать, что ты натворила. Что без него здесь хаос.

— Мелочно.

— Пожалуй. — Костя отклеивается от косяка и входит в кабинет. Оглядывается с тем же отсутствующим видом, с каким не так давно рассматривал Талассу. — Такие всегда мстят. Это единственное, на что они способны. Но я всё равно хотел бы с ним побеседовать.

Вряд ли с Семеновым Корсаков будет говорить так же предвзято, как со мной. Когда Костя был амбициозным и самоуверенным оперативником, он мог расколоть любого. А теперь?

Я поднимаюсь с колен, отряхиваю юбку от пыли, но она въелась в ткань так же, как Корсаков попытался въесться в свой кабинет в Меркурии.

— Ты правда остаешься? — Всё ещё боюсь, что сказанное Костей может быть шуткой.

— Правда, Мальвина. Но только на три недели — Семенов поднимает с пола настенный календарь и водружает на место. Движения у него теперь непривычные и немного неестественные — левая рука участвует лишь тогда, когда правая занята чем-то другим. Маркером со стола Корсакова Костя обводит кружком дату на календаре. — Двадцать четвертое апреля — мой последний рабочий день.

Смотрю на обведенную в яркий кружок дату, ничуть не удивившись такому дедлайну. Когда-то Семенову требовалось меньше суток, чтобы раскрыть сложное дело. Месяц — это даже с запасом. Двадцать один день. Сколько попыток вернуть Костю можно вместить в этот временной отрезок? У меня всегда было паршиво с математикой.

— Что произошло между тобой и моим отцом? — прямо спрашиваю я. — Почему он так решительно против тебя настроен? Или всё изначально зависело от тебя?

Костя отворачивается к окну. За стеклом всё тот же серый и тягучий утренний туман. Он ещё не рассеялся, но уже начал редеть, открыв смутные очертания моря внизу и высоток по соседству, торчащих из дымки обломками другого мира. У Семенова внутри такие же обломки. И у меня.

— Слишком много вопросов, — отрезает он, а линия сжатой челюсти такая четкая, словно Костя не настоящий, а нарисованный грубыми линиями грифеля на холсте. Или на граните, как Рина.

Семенов не станет отвечать, оставив то, что произошло между ним и моим отцом втайне. Это что-то личное и скорее всего связано с расследованием дела об убийстве моей сестры. Что-то, что успело сделать Семенова персоной нон-грата для Владимира Малинина и Меркурия. Папа считает, что я должна сама догадаться, но у меня не получается.

— Тогда скажи, почему ты передумал? — меняю я тему. Этот ответ мне нужен больше. Не для дела, для себя.

— Потому что в Меркурии и правда кто-то настроен против тебя. — Он поворачивается, и в его взгляде появляется что-то живое, прежнее. Не азарт — он исчез вместе с улыбкой, но что-то похожее. Привычка, долг, или просто желание сделать что-то правильное. — Вполне вероятно, что Тихомирова на Рину натравил тот же человек. Мы выясним, кто он.

— А потом ты уйдешь?

— Уйду. — Он кивает на разбросанные бумаги. — Хватит ковыряться в мусоре. Давай лучше вызовем уборщицу. А я пока осмотрю твой кабинет.

Он меняет тему слишком нарочито. Боится, что я начну спорить, умолять, снова плакать? Или что не сможет уйти, если я попрошу остаться?

Признав его правоту, я соглашаюсь. Виктория обещает прислать клининг в течение часа, а мы возвращаемся в мой кабинет, где пахнет безумием, усталостью и кофе, который я больше не стану пить. Я скидываю туфли и с ногами забираюсь в кресло, наблюдая за Костей.

Он бродит по кабинету, рассматривая его с профессиональным любопытством. Останавливается у стеллажей, пока я тайком разглядываю его левую руку. Протез скрыт под перчаткой и длинным рукавом свитера, но иногда, при определенном повороте, ткань обтягивает что-то неестественно ровное, жесткое. Мне интересно: как протез работает? Где крепится? Как Семенов им управляет? Больно ли ему?

Можно было бы спросить напрямую, но я не решаюсь. Грань между любопытством, сочувствием и жалостью слишком тонкая. А Семенов снова воздвиг, между нами, стену и не поранившись о края колючей проволоки мне за нее не пробраться.

— И отец так просто на это согласился? — спрашиваю я, чтобы нарушить тишину.

— Почти. — Костя останавливается у окна, смотрит на серое небо. — Я пообещал пореже попадаться ему на глаза и соблюдать офисный дресс-код.

Прежнему Семенову — начальнику отдела по раскрытию тяжких и особо тяжких преступлений это было под силу. Таким он был при нашей первой встрече. В идеально выглаженной форменной рубашке, с закатанными рукавами. Стильный, уверенный, неотразимый. Таким я его запомнила и таким ищу в этом новом, чужом, сломленном мужчине.

— Будешь носить деловые костюмы? — Вспомнив о небольшой спортивной сумке, с которой он приехал, я заинтересованно вскидываю подбородок. — Ты ведь не брал с собой ничего подходящего. Хочешь, выберем вместе?

— Не хочу. — Он даже не оборачивается. — Я в состоянии справиться с этим сам.

— А пуговицы? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Кто будет тебе их застегивать?

Плечи Семенова напрягаются еще сильнее. Он ведь тогда случайно обмолвился, посчитав пуговицы аргументом для отказа. А теперь я сама его этим задела, пусть и неумышленно. Мы словно играем в морской бой и только что я подбила его корабль. Однопалубный или двухпалубный? Кажется, во мне всё ещё жив следователь, живущий по принципу «всё сказанное вами может быть использовано против вас».

Но, повернувшись, Костя выглядит почти невозмутимо:

— Попрошу персонал Меркурия. Администратора или горничную. Уверен, мне не откажут.

Блииин. Лучше бы не спрашивала. Он ведь только что тоже меня ранил — безжалостно подбил трехпалубный крейсер. Сознание уже услужливо рисует картинки, на которых девушка с ресепшена, с плотоядной улыбкой поправляет Семенову воротник рубашки. Она так близко и прикасается к нему, смотрит в глаза…

— Нет уж! — выпаливаю я резче, чем я планировала. Внутри поднимается волна — не ревности, нет. Чего-то другого. Страха, что пока я буду стоять и ждать за стеной, Костя впустит в свою жизнь другую женщину, с которой его не связывает ворох болезненных воспоминаний. Ей не придется преодолевать преграды, она просто придет с другой стороны — той, которая мне недоступна. — Я сама буду приезжать к тебе, чтобы их застегивать!

Костя молчит. Еще и смотрит так, будто я сказала что-то неприличное.

— Не надо. — Его тон становится жестче. — Мы договорились, что отношения между нами будут только рабочими. Пусть так и остается.

От моего трехпалубного крейсера осталась всего одна клетка. Семенов не просто ставит меня на место — он защищается. Боится, что я ворвусь в его одиночество, увижу его таким, как есть и стану жалеть. Но я не стану.

— Да ты, оказывается, вообще не собирался здесь оставаться! — я поднимаюсь и злость, впитавшаяся в меня в кабинете Корсакова, вырывается наружу. Обвинения летят новыми военными снарядами, и я не могу их остановить. — Ты планировал сегодня же уехать обратно! Поэтому и вещей не взял!

— Мальвина…

— Не спорь, Семенов! Ты проиграл этот бой еще до того, как он начался!

Я стою перед ним, тяжело дыша, и чувствую, как горят щеки. В голове снова звенит и контролировать эмоции не получается. Кажется, я перегибаю. Точно перегибаю, но ничего не могу с этим поделать.

Вместо ответа Костя отворачивается, достает телефон. Неужели тоже успел обзавестись привычкой прятаться в нем от окружающего мира? Или просто хочет закончить спор, сделав вид, что не слышал. Но вместо того, чтобы уставиться в экран, Семенов водит смартфоном в воздухе, медленно, плавно. Подносит к потолку, к стенам, к розеткам.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, забыв о ссоре, потому что любопытство пересиливает обиду.

— Проверяю одну теорию, — он не отвлекается от экрана. — Иди сюда.

Я заглядываю в телефон. На дисплее ровный, почти горизонтальный график, похожий на линии мониторов в реанимации, где мы с Костей в последний раз виделись год назад. Отгоняю ранящие воспоминания прочь, а Семенов поднимает устройство к подвесному потолку, и график резко взлетает вверх, уходя в красную зону.

— Держи, — он протягивает мне телефон. — Подними над головой.

Делаю, как он просит. График снова взлетает, когда я оказываюсь в определенной точке — у стены, почти у самого окна.

— Что это?

Вместо ответа Костя встает на стул, засовывает руку за металлический профиль подвесного потолка. Плечо напряжено пока он ищет что-то под панелью. Вижу, как ему тяжело. Как левая рука висит плетью, не помогая балансировать. Но и помощь я предложить не могу, понимая, что Костя откажет.

Но Семенов справляется сам, с тихим щелчком извлекая из-за потолочной плиты маленькое черное устройство, размером с зажигалку. Он протягивает его мне.

— Ультразвуковой излучатель, — объясняет Костя. — Спонсор твоей головной боли, галлюцинаций и хронической усталости. На фоне того, что тебе явно доливали в кофе какую-то дрянь, месяц-другой — и ты оказалась бы в психбольнице. Я отвезу остатки кофе на исследование.

Маленький черный предмет в моей ладони — легкий, почти невесомый и выглядит безобидно — пластиковый корпус, крошечная батарейка и какой-то чип. Но я вспоминаю Рину в углу комнаты, звон в ушах, бессонницу, приступы паники и желание все бросить. Это было не безумием, а жестокой и продуманной войной, о которой я не подозревала.

— Кому это нужно? — настороженно шепчу я. — Вике? Это она всегда приносит мне кофе… Теперь и ее уволить?

— Не вздумай. — Костя забирает устройство, прячет в карман. — И вообще, постарайся вести себя как ни в чем не бывало. Никому не говори о нашей находке. Кем бы ни был твой противник, пусть думает, что его план работает. А сейчас поезжай домой и отдохни — на тебя жалко смотреть.

— Так себе комплимент, — пытаюсь улыбнуться, но уголки губ, дрогнув, снова опускаются вниз. — Чтоб ты знал, Семенов, ты сам выглядишь не лучше.

— Я хотя бы волосы не обрезал. — Костя смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то, чего я давно не видела. Боль? Сожаление? Нежность? — Зачем ты это сделала?

Опускаюсь в кресло и провожу рукой по коротким прядям, непривычно обрывающимся выше, чем я привыкла ощущать. С детства помню их длинными и до сих не узнаю собственное отражение в зеркале.

— Ты прав, я сходила с ума. Но не только из-за ультразвука и непонятных веществ в кофе. Еще потому, что год назад ты разбил мне сердце. — Внутри закипает горечь. Она успела немного ослабнуть, но не исчезла. И я возвращаю ему его же вопрос: — Зачем ты это сделал?

Еще один удар по его кораблю. Кажется, на этот раз я подбила четырехпалубный линкор. Костя заслужил. Он не жалеет о своем поступке, предпочитая сделать стену между нами еще выше:

— Не хочу это обсуждать.

— А я хочу! — я вскакиваю. Слова рвутся наружу, и я не могу их сдержать. Слишком долго я мысленно задавала эти вопросы самой себе, и они оставались без ответа: — Хочу знать, почему ты решил, что вправе делать выбор за нас обоих? Почему не спросил меня? Просто взял и вычеркнул из своей жизни!

— Слушай, Мальвина. — Он поворачивается, и в его глазах — раздражение и сталь. Не злость, защита, последняя линия обороны, за которую не пробиться. — Я передумал и остался. Но могу передумать снова, если продолжишь меня доставать. Хотя мне бы не хотелось уезжать до того, как я найду организатора убийства.

Костя говорит спокойно, и я не могу понять — шутит он или нет. С тех пор, как Семенов разучился улыбаться, по его лицу невозможно ничего прочитать. Только глаза. Но и в них сейчас такой холод, что я сдерживаю желание поежиться.

— А мне бы хотелось, чтобы ты вообще не уезжал. — В отличие от него, как бы я ни старалась, сделать вид, что мне всё равно не получится.

— Я не смогу, Мальвина, прости. — Его голос становится тише. — Так будет лучше.

Не будет. Знаю, что не будет, но не спорю. Вдруг Семенов и правда передумает. Вдруг я сумею его переубедить не словами, а чем-то другим. Нельзя позволить ему отобрать у меня двадцать один день новых попыток.

— Хорошо. — Сделав глубокий вдох, я беру себя в руки. — Но завтра утром я заеду за тобой и застегну пуговицы.

Он молчит, а я задерживаю дыхание в ожидании новой битвы и нового удара по одному из своих кораблей. Но Семенов, кажется, тоже устал от битв. Он сдается.

— Номер триста одиннадцать.

— Я знаю.

Костя остается, пообещав, что дождется завтрашнего дня, чтобы отчеты мы изучали вместе. Ему и без того теперь есть чем заняться: оформить документы о временном трудоустройстве и обжиться в Корсаковском кабинете после того, как там закончат уборку; узнать, что за отраву подмешивали в мой кофе; купить новые костюмы и рубашки.

Выхожу в коридор, иду к лифту, и только там, в тишине, позволяю себе выдохнуть. Прислоняюсь спиной к холодной стене зеркальной кабины, закрываю глаза.

По пути домой заеду в первый Меркурий — посмотреть, как продвигается реконструкция. Я успею восстановить подбитые корабли для новой, завтрашней, битвы, но выспаться вряд ли получится. Потому что выкинуть из головы мысли о пуговицах — абсолютно невыполнимая задача.