Quest for Perfection — Jamie Salisbury

Снова полночи ворочаюсь с боку на бок, сбиваю простыни, считаю до ста, до тысячи — бесполезно. Перед глазами стоит Костя: хмурый и напряженный. Слова «когда всё закончится, я снова уеду» занозой впились в память. Знаю, что рано или поздно придется отпустить. Всех и всегда мы в конце концов отпускаем. Но Семенов каким-то образом стал для меня слишком дорог.

К утру сдаюсь. Встаю, варю кофе, смотрю на остывшее печенье. Аппетита нет и состояние странное, словно в голове вата, а руки и ноги стали непомерно тяжелыми. Это всё стресс и недосып. Когда я вообще крепко и спокойно спала в последний раз? Кажется, больше года назад.

Вчера я с трудом отвоевала у Семенова право заехать за ним перед работой. И поскольку попытки сделать завтраком что-угодно кроме кофе вызывают тошноту, одеваюсь и еду в Меркурий чуть раньше, чем планировала.

Владивосток только просыпается, но делает это неохотно — словно перевернулся на другой бок и снова натянул одеяло из серых облаков. Тепло не торопится прийти в город: зелени еще нет, только набухшие почки на голых ветвях да редкие лужицы с отражением бледного неба.

Весна во Владивостоке — обещание: тепла, зелени, жизни. Такое же зыбкое, как утренний туман над морем. Как обещание отпустить, которое я вчера нехотя дала Семенову.

В холле Меркурия тихо, только охранник на ресепшене косится с любопытством, пока я прохожу к стойке администратора:

— Доброе утро, — говорю я девушке, которая уже собирается сдавать пост. — Подскажите, в каком номере остановился Константин Семенов?

Лицо собеседницы остается невозмутимым:

— Извините, я не имею права разглашать информацию о клиентах. Репутация сети — превыше всего.

— Я — Алина Малинина и репутация сети мне важна не меньше вашего. Ценю ваш профессионализм, — устало качаю головой, потому что сил спорить и ругаться не осталось. — но Константин — тоже сотрудник Меркурия и информация о номере нужна для того, чтобы оформить все расходы за счет сети.

Администратор смотрит со скепсисом. Очевидно, дочь главы Меркурия в ее представлении должна выглядеть иначе. Как минимум: не так, будто только что восстала из преисподней, как максимум — быть похожей на улыбающуюся и жизнерадостную Ри.

Не решившись спорить, она сверяется с компьютером и называет номер. Самый простой, на третьем этаже, без панорамного вида и лишних удобств. Костя тоже всегда таким был — простым, без вычурности, хотя всегда заслуживал большего.

— Он заказал завтрак? — спрашиваю я, делая вид, что вопрос чисто деловой.

— Да, — девушка кивает. — Но выбирать не стал. Сказал, ему всё равно.

Я сглатываю комок в горле. Раньше Семенову никогда не было все равно, он умел получать от еды удовольствие, пробовать новое и спорить о вкусах. Сейчас ему всё равно жив он или нет.

Киваю и жду в холле, хотя очень хочется подняться на третий этаж. Подойти к двери, постучать, увидеть Костю заспанным, растрепанным. Но Семенов выстроил границы — высокие-высокие, обмотанные колючей проволокой и переступать их нельзя. С ним сейчас нужно быть очень осторожной. Как с раненым зверем: не делать резких движений, не смотреть прямо в глаза, не показывать жалости.

Костя спускается ровно в назначенное время. Хмурый, напряженный, раздражительный. В здоровой руке термостакан, пахнущий кофе. Незаметно делаю глубокий вдох, пытаясь уловить запах алкоголя, но его нет. Семенов сдержал обещание. Еще бы и мне с такой же легкостью, когда придет время сдержать свое.

— Доброе утро, — говорю я, поднимаясь с дивана.

— Здравствуй. — В Костином голосе нет ни тепла, ни холода. Просто констатация факта.

Он не смотрит на меня и кофе, кажется взял с собой только для того, чтобы наше молчание не казалось таким неестественным. Но оно кажется, потому что я не забыла время, когда, перебивая друг друга мы могли разговаривать до утра, а тем для обсуждения находилось столько, что в сутках не хватало часов.

На парковке я сажусь за руль Гелендвагена а, Семенов устраивается на пассажирском. Раньше он всегда водил сам. Любил скорость, чувствовал контроль над дорогой. Год назад он легко управлял Камри на заснеженной трассе, спасая нас обоих от погони. Сейчас отворачивается к окну.

— Почему ты теперь не водишь? — спрашиваю я осторожно, когда мы выезжаем с парковки.

— Не хочу, — коротко бросает он.

Левая рука для управления не нужна, а значит причина не в травме. Костя вообще от многого отказался. Поставил крест на всем, что раньше любил. Наказал себя за то, в чем объективно не виноват.

Едем молча. Утро стелется над бухтой молочной дымкой — туман ползет с моря, окутывает сопки, делая очертания домов мягкими и размытыми, как в акварельных рисунках. Воздух влажный, но уже не колючий-зимний, а мягкий-весенний. Солнце совсем невысоко, но стекла машин, припаркованных вдоль дороги, отливают теплым золотом.

Оно бликует на стекле и мраморе Талассы, делая здание похожим на мираж, стоит протянуть руку — и исчезнет. Как и надежда на то, что Костя задержится дольше, чем будет вынужден. Семенов идет позади, но я чувствую, как он напряжен. Он скользит взглядом по панорамным окнам и белым стенам, по статуе богини на фасаде, но впечатленным не выглядит. Его сейчас ничто не способно впечатлить. Мне знакомо это ощущение.

Оказавшись в моём-Ринкином кабинете, Костя тоже не проявляет любопытства. Вид у него, скучающий. Для того, чтобы понять, насколько безразлично ему происходящее слова не нужны.

— Здесь когда-то работала Ри, — объясняю я, устав от тишины, но Семенов ограничивается бесцветным комментарием:

— Заметно.

Даже Косте заметно, что я здесь лишняя. Виски снова сдавливает, а сердце бьется неровно, отдаваясь болью в горле. Подступает легкая тошнота, от которой хочется свернуться в клубок на диване, но приходится напомнить себе, что нужно быть сильной.

Костя отказывается от кофе, предпочитая пить тот, что взял с собой, а для меня Виктория приносит большую кружку, наполненную почти до краев. Горечь жжет гортань, но помогает проснуться.

Пока Семенов без интереса рассматривает стеллажи с папками, заваленный документами стол, кресло, в котором я провожу теперь бесконечные часы, мне хочется спросить, что он думает. Обо всем этом. Обо мне. О том, как мы сумеем найти того, кто виноват в смерти Ри.

— Пойдем, — отстраненно произношу я вместо этого и, отпив еще кофе, медленно поднимаюсь.

Измотанное бессонницей тело, реагирует на команды мозга с опозданием. Словно сигнал идет по оборванным проводам: дергается, замирает, потом снова набирает скорость. Костя идет следом, не спрашивая, куда и зачем. Я чувствую его присутствие за спиной — тяжелое, настороженное. Семенов не касается меня, но я знаю — он рядом. Шаг в шаг. Будто боится, что если отстанет, я растворюсь в стерильном блеске Талассы. Или он сам растворится.

Отец удобно устроился за столом. Когда мы входим, он кивает, не посчитав нужным даже подняться с кресла. Вместо того, чтобы пожать Семенову руку, папа сцепил пальцы в замок и то, как они побелели — единственная деталь, выдающая не то напряжение, не то недовольство.

На меня он не смотрит, только на Костю — долгим, сканирующим взглядом. Сверху вниз: на бледное, осунувшееся лицо; плечи и руки, левую ладонь, спрятанную в черной перчатке. Когда он возвращается к лицу, тишина в кабинете такая же плотная, как туманная дымка за окнами.

Костя не отводит взгляд и не опускает голову. Не пытается казаться лучше, чем есть. В его позе нет вызова — только усталое принятие и я вдруг понимаю, что он и мой отец уже встречались раньше. При каких обстоятельствах?

В груди разрастается нехорошее предчувствие, и я узнаю ответ до того, как отец произносит:

— Кто угодно, только не он, Ли, — голос у папы ровный, но в его взгляде легко читается то, что он не произносит вслух: «Ты должна была понять, догадаться и выбрать кого-то другого».

Но я не понимаю. Разве я не пошла отцу навстречу? Разве не выбиваюсь из сил, пытаясь ему угодить? Неужели он не способен на единственную ответную уступку, когда я об этом прошу? Земля снова уходит из-под ног. Пальцы холодеют. Воздух в кабинете становится вязким, как смола. С губ срывается устало-глухое:

— Почему?

Отец отводит взгляд.

— Я не обязан объяснять, Ли.

Костя не вмешивается, не выглядит расстроенным или удивленным. И я понимаю: он знал, что всё кончится, не успев начаться. Поэтому и вещей с собой не взял. Он не собирался оставаться здесь, зная, что Владимир Малинин будет против. Семенов просто позволил мне убедиться в этом лично, чтобы не тешила себя ложными надеждами.

Из кабинета выхожу, не помня себя. Эмоции кипят в груди. Стены плывут, пол качается. Рассеянно киваю встреченным по пути сотрудникам Меркурия, не разбирая ни слов, ни лиц. В кабинете падаю в кресло, пью остывший кофе огромными глотками. В ушах звенит так, что хочется закричать. Я тру виски, но пронзительная боль только усиливается.

Рина появляется в углу комнаты не сразу. Тенью, которой не должно быть, но я улавливаю боковым зрением. Отворачиваюсь к окну, заставляя себя смотреть на серое небо и так и не рассеявшийся туман. Но тень не исчезает. Наоборот, становится плотнее и обретает очертания.

Сестра стоит у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на меня сверху вниз. В ее глазах — разочарование. Не злость, не презрение, а именно разочарование — тоскливое, тяжелое, какое бывает, когда верил в кого-то, но эта вера разбита вдребезги. Ри давно уже не говорит со мной, но слова сейчас не нужны. Взгляд сестры без слов говорит: «Ты не справилась».

— Знаю, — шепчу я. — Ни с чем не справилась.

То, что Семенов теперь уедет, а я снова останусь одна — это не конец света. Просто я слишком устала и папин отказ — последняя капля. Та самая, после которой чаша переполняется, и отпадает желание бороться.

— Для того, чтобы помочь кому-то, нужно иметь внутренний ресурс, — я обессиленно качаю головой. — А у меня его нет.

Я не гожусь для этого места и этой работы. И для Семенова тоже не гожусь. Отчаяние накрывает тяжелой и шумной волной. Сдержать глухие рыдания и слезы не получается. Упираюсь локтями в стол и до боли впиваюсь пальцами в волосы, но тяжесть в груди не проходит, продолжает давить, бетонной плитой, из-под которой уже не выбраться. Внутри снова тикают часы — только отсчитывают они не время до разгадки, а секунды до того, как я окончательно сломаюсь

Семенов входит в кабинет тихо, без стука. Ощущаю его присутствие, даже не поднимая головы. Не хочу, чтобы он видел меня настолько разбитой, но успокоиться не получается. Нос успело заложить, а попытки вытереть слезы рукавом жакета только размазывают по лицу тушь.

— Не надо, — говорю я глухо. — Не смотри на меня.

— Поздно, — он подходит ближе. — Уже посмотрел.

Костя уже видел меня расстроенной и злой. Даже выбравшейся из сырой могилы на кладбище видел, так что вряд ли испугается заплаканного лица с потеками макияжа. И всё же, раз он сейчас уйдет, то именно такой навсегда меня запомнит. Даже эта мысли не помогает взять себя в руки.

— Я не вывожу, Кость, — не уверена, что он сумеет разобрать в моих рыданиях хоть что-то. — Не справляюсь.

Семенов подходит ближе и осторожно, здоровой рукой, прижимает меня к себе, неохотно пропуская за стену из колючей проволоки. Встав из-за стола, я сама прижимаюсь к нему ближе. Знаю, что у него тоже нет ресурса для того, чтобы помогать мне, но если перед тем, как окончательно попрощаться, могу обнять его — не могу упустить шанс:

— Мне снова мерещится Ринка, — продолжая плакать, жалуюсь я. — Сама Таласса меня выгоняет. И отец… он никогда во мне не верил. И правильно делал, наверное…

Уткнувшись носом в Костин свитер, я продолжаю реветь. Впервые впав в состоянии настоящей истерики, никак не могу вернуть контроль над собой и ситуацией. Я словно тону, и лишь присутствие Семенова рядом не дает, наглотавшись эмоций опуститься на самое дно. Он гладит меня по спине едва-прикасаясь, как будто я стеклянная. Шепчет негромко:

— Всё будет хорошо, Мальвина.

От этого прозвища из нашего прошлого, становится легче, но ненамного.

— Врешь, — всхлипываю я, поднимая на него покрасневшие глаза.

— Вру, — тихим эхом отзывается Костя, отстраняется немного, чтобы кончиками пальцев удержать мое лицо за подбородок.

Его черты размывает пелена слез. Серо-голубые, как лёд, глаза. Острые скулы. Золотистую щетину на подбородке. Я замираю и на мгновение перестаю дышать, успев подумать, что Семенов сейчас меня поцелует, но он хмурится:

— Как ты себя чувствуешь? — Он вглядывается в мои глаза так внимательно, словно там мелкими буквами написан какой-нибудь неутешительный диагноз.

— Паршиво. Голова раскалывается и звенит в ушах.

Непрерывный поток слез, наконец останавливается, но дыхание всё ещё вырывается из легких прерывистыми всхлипами. Я смущенно отвожу взгляд и дрожащими пальцами тянусь к оставшемуся в чашке кофе, но Семенов резким движением перехватывает руку за запястье левой, затянутой в перчатку, рукой.

Он сам берет кружку и делает из нее небольшой глоток, а спустя секунду кривит губы и, ничуть не стесняясь моего вопросительного взгляда, выплевывает кофе в цветочный горшок.

В это мгновение в его мимике проскальзывает эмоция, которую я не успеваю разобрать, но именно она каким-то образом кардинально меняет ситуацию.

— Подготовь для меня кабинет, — произносит Костя, выливая в цветок содержимое своего термостакана.

— Что?

С ошарашенным видом я смотрю, как Семенов переливает в термостакан остатки кофе из кружки.

— Кабинет, говорю, для меня подготовь, — серьезно повторяет он, завинчивая крышку стакана. — Я остаюсь в этом твоем ретроградном Меркурии.

Это могло бы быть шуткой, но он не улыбается. Теперь я вообще ничего не понимаю, но напоминаю на случай, если Костя вдруг забыл:

— Тебе же мой отец не разрешил.

— Договорюсь, — заявляет он, а прежде, чем выйти из кабинета, бросает через плечо: — Не пей здесь больше ничего, кроме воды в заводской упаковке.

Дверь закрывается. Я остаюсь посреди кабинета и смотрю то на пустую кружку, то на многострадальный цветочный горшок, то на стеллажи с документами. Может, если Ринка сейчас снова появится, она что-нибудь объяснит? Но галлюцинация не собирается возвращаться, любезно предоставив мне право разбираться самостоятельно.

Во рту — горечь, в ушах — звон, а глаза заплаканные, но распухшие и саднящие губы дрожат в неуверенной улыбке. Одно я поняла точно. Что бы ни произошло между Семеновым и моим отцом, сегодня всё зависело от Кости. Он только сейчас по-настоящему согласился помочь. И в этот момент был почти похож на себя прежнего.