Awakening — Joseph Heath

Большая часть населения планеты ждет выходных, чтобы отдохнуть и расслабиться, провести время с кем-то, кто дорог. Обычно я не отношу себя к большинству, но в этот раз само слово «выходные» успело стать триггером. Хватило всего одной бессонной ночи с пятницы на субботу, на протяжении которой я то так, то эдак крутила в голове мысли. Пыталась придумать способ заставить Семенова остаться, но безуспешно.

Я не обманываюсь его неохотным обещанием приехать. Слишком уж неохотно и вынужденно он его дал. Единственный плюс — Семенов снова появится в моей жизни и будет иногда находиться в поле зрения, но не больше. Вчерашняя встреча на Савкином дне рождения показала, что в отсутствии возможности поцеловать Костю, обнять, прикоснуться, мне тяжело с ним рядом — мысли путаются, дыхание сбивается, а тело живет собственной жизнью, оглохнув к призывам разума и логики.

Поэтому приезда Семенова я жду одновременно с напряжением и тревогой. Они полностью перекрыли собой маленькую искорку приятного предвкушения новой встречи, какой бы она ни оказалась. За несколько часов, прошедших с момента расставания, я сама себя извела мыслями, планами и предположениями. Но Костя вряд ли приедет субботним утром, поэтому я ищу занятие, чтобы отвлечься.

Офис Меркурия выгодно отличается от следственного управления тем, что пустует по выходным. Вчера я приехала слишком поздно, а с утра, вместо того чтобы хвастаться отцу победой над Вертинской, еду на кладбище. Неделя выдалась сложной и печенья в карманах нет, но по пути я заезжаю в цветочный за неизменным букетом розовых роз. Рина привычно улыбается с гранитного портрета. Цветы занимают свое место в каменной вазе, и я занимаю свое, оставшись на корточках перед памятником сестры.

— Я видела его, Ри, — голос мой звучит глухо. — Костю. Он теперь совсем другой: похудел, осунулся, не улыбается. Светочка говорит, он будто бы тоже умер год назад и теперь физически вроде здесь, а морально — там, на твоей, «другой стороне».

Ветер шевелит сухую траву. Невидящим взглядом уставившись на Ринкин портрет, вспоминаю тот день, когда сама была в могиле — в прямом смысле, пока Семенов меня не вытащил. А потом он сам толкнул в другую могилу — чтобы защитить от пуль. В тот раз мы выбрались, вместе. Сейчас в могиле он сам и кому как не мне помочь ему? Светочка не смогла, но я должна справиться.

— Он согласился приехать, — продолжаю я. — Но я понятия не имею, как его удержать.

Рина молчит. Сестра куда лучше разбиралась в отношениях. Останься она в живых — точно дала бы дельный совет. Она всегда знала, как поступить и была в разы мудрей меня. Ей был известен секрет, как построить счастье с любимым мужчиной и, не вмешайся Тихомиров, Ри была бы счастлива рядом с Олегом. Для меня она выбрала Семенова. Сказала, что он особенный, потребовала связать нас парными кулонами, а потом ушла. Но без нее мне не справиться.

Шаги за спиной заставляют раздраженно обернуться. С каких пор кладбище превратилось в проходной двор? По каменным ступеням поднимается отец — в расстегнутом длинном пальто, с букетом алых роз для мамы.

— Выходные обычно принадлежат мне, — мрачно напоминаю я. — Ты приезжаешь по будням.

— Соскучился, — усмехается он, не уточняя по кому именно.

Папа ставит цветы и устало опускается на каменную скамью. Некоторое время мы напряженно молчим. Вражды между нами больше нет, но находить общий язык по-прежнему непросто.

— Я разобралась с жалобой, — нарушаю я тишину. — Вертинская больше не имеет к Меркурию претензий.

— Знаю. — Отец с усмешкой кивает. — Аурелия уже выложила ролик-опровержение с извинениями. Неплохо получилось. Как тебе удалось?

Это почти похоже на похвалу — крайне редкую в нашем общении. Я приподнимаю бровь:

— Может, мои связи и квалификация не хуже Корсаковских?

— Собралась теперь отбирать хлеб у безопасников? — парирует он.

Солнце светит прямо в лицо, и я щурюсь. Длинные оранжевые лучи играют на полированных плитках, заставляя их переливаться, как водная гладь. Блики, словно живые, перепрыгивают с одного надгробия на другое, стирая границы между тенями. В такую погоду кажется, что всё не всерьез и фотографии на граните — просто картинки. Но ноющую боль в сердце игре света не обмануть.

— Нет. — Делаю глубокий вдох и решительно добавляю: — Я нашла нового начальника службы безопасности. В доказательство, что могу не только ломать, но и строить.

Отец смотрит долгим оценивающим взглядом — пытается представить того, кого я могла бы найти, и этот человек априори ему не нравится:

— Его кандидатуру должны одобрить мы с Олегом.

Это вряд ли. Олег помнит Костю — как минимум, как оперативника по делу Тихомирова, как максимум — как того, с кем я жила во время вынужденного ремонта в съёмной квартире. Олег не просто не одобрит Семенова, а костьми ляжет, чтобы ноги его в Меркурии не было.

— Давай одобришь только ты, а? — неожиданно для нас обоих прошу я. — Пожалуйста, пап. Прими его в понедельник. Он настоящий профессионал, за которого я могу поручиться. И… пока решение не будет принято, не говори Олегу.

Отец хмурится, думает. Вопрос «почему» повисает в воздухе, но так и остается незаданным.

— Хорошо, — наконец соглашается он. — В понедельник. Посмотрим, что он за птица.

Я выдыхаю. Это маленькая, но победа. Птица. Знакомый ворон садится на край памятника, склоняет голову набок, смотрит черными бусинками глаз. Какое-то время мы снова молчим. Ветер теплый, весенний, гонит по плитам сухие листья и свежие розово-красные лепестки. Золотистые блики смешали надписи на надгробиях: имена, даты, судьбы. Наших с отцом имен не написано — мы здесь лишние. Отец осознает это первым, поднимается, говорит, что ему пора, и уходит.

— Думаешь, он примет Костю? — спрашиваю я у любопытного ворона. — И справится ли Семенов в Талассе? Трудно представить его в атмосфере главного офиса Меркурия.

По ответному протяжному «кар-р-р-р» не понять, положительный ответ или отрицательный. Собеседник не собирается объяснять. Поняв, что печенья сегодня нет, он взмахивает крыльями и улетает, а я остаюсь со своими сомнениями наедине.

Домой возвращаюсь к обеду. В прихожей тихо, пусто и прохладно. Включаю кондиционер и завариваю горячий чай с медом. Костя не звонит и не пишет, а я в концеконцов нахожу полезное занятие. Достаю муку, масло, горсть миндальных орехов. Рецепт настолько въелся в память, что тесто я замешиваю почти не задумываясь. Процесс успокаивает, но ненадолго. Тесто должно ждать в холодильнике, а я — просто ждать.

Телефон молчит. На экране нет пропущенных вызовов и сообщений. Сама я ни звонить, ни писать Семенову не решаюсь. Боюсь, что он передумал, и если спрошу напрямую, откажет. Боюсь потерять надежду. Так проходит остаток субботы.

В воскресенье я первым делом проверяю телефон и встаю с кровати с тяжелыми мыслями: тесто дождалось, а я — нет. Но теперь у меня есть занятие — катать из него ровные шарики и топить в каждом миндаль. Телефон молчит целый день.

В нашей с Ариной квартире давно поселилась тишина — густая и плотная — такая бывает в заброшенных домах. Для меня одной здесь слишком много места. Стрелка на кухонных часах дергается с убийственной неохотой, словно застревает в каждой секунде. Чай с медом остывает на столе. Я щелкаю пультом телевизора, то включая, то выключая картинку на экране. Бездумно переставляю вещи с места на место. Время тянется, как патока, как будто кто-то поставил весь мир на паузу.

С каждой минутой надежда тает, превращаясь сначала в раздражение, а потом в глухую и вязкую тоску. Экран телефона — черный и безжизненный. За окном тоже темнеет — сначала неуверенно, а потом чернота неба разом глотает остаток дня. В этой темноте я смиряюсь с тем, что Семенов не придет. Если бы он действительно хотел, то уже сотню раз позвонил бы. Кажется, он впервые решил не выполнять обещание.

Уже представляю, как завтра скажу отцу, чтобы сам искал нового сотрудника на место Корсакова. Но в этот момент звонок в дверь разрывает тишину. Лишь когда звонок повторяется настойчиво и требовательно, с сомнением иду к двери.

В нашем доме консьержка настолько злая, что даже муху без предварительной договоренности не пропустит. Застываю перед дверным глазком и не дышу. Костя стоит на площадке, прислонившись плечом к косяку. Уставший и хмурый, но вполне реальный. В коричневой куртке, накинутой на плечи и знакомом темно-синем свитере.

Сердце глухо и сбивчиво колотится где-то в горле. В ушах шумит. Я не могу отвести взгляд от его лица, но и сделать шаг не могу — ноги приросли к полу.

Сознание с жадностью выхватывает знакомые черты: тени, залегшие на лице, непослушную прядь челки, упавшую на бледный лоб, жесткую линию сжатых губ. Костя не смотрит на меня — отводит взгляд куда-то в сторону, вглубь прихожей — всё ещё сомневается, что приехав, поступил правильно.

Вдох получается неглубоким и рваным. Ладони взмокли, а связные мысли исчезли из головы спрятавшись за стеной паники и неверия.

— Ты не слишком торопился, — подмечаю я вместо приветствия, с трудом взяв себя в руки.

Делаю шаг назад, впуская его в квартиру. Судя по перекинутой через плечо спортивной сумке, задерживаться надолго Семенов не планирует. Он пожимает плечами:

— Выходные еще не кончились.

Не верится, что Костя здесь — в моей прихожей. Настоящий, такой, какой он теперь. Пахнет дымом и метелью, сандалом, металлом и ветром. И виски. Снова. Мне самой не понаслышке известно влияние алкоголя на посттравматическое расстройство. Он временно притупляет тревогу и кошмары, но цена за это слишком высока: депрессия только усугубляется, а зависимость создает настоящий порочный круг.

С жадностью отслеживая каждое Костино движение, провожаю в гостиную. Он отказывается от кофе и миндального печенья, хотя когда-то умял бы целую вазочку за пять минут. Сейчас даже не смотрит в её сторону. Стараясь не думать об этом, я сдержанно рассказываю о делах Меркурия, об увольнении Корсакова, о Тихомирове и новой загадке убийства.

— Ты ведь с первого дня говорил, что был кто-то еще, — напоминаю я, не добавляя, что в тот раз я предпочла ему не поверить. — И оказался прав, как всегда.

Костя внимательно слушает, задумчиво касаясь пальцами правой руки заросшего короткой щетиной подбородка. Это я привыкла рисовать схемы, а он всегда предпочитал держать информацию в голове, считая, что так надежней.

— С чего Лазарев взял, что организатор убийства связан с Меркурием? — уточняет он, оставив незамеченным комплимент собственному профессионализму.

— Не знаю, — неуверенно отзываюсь я. — Может, из контекста. Я не с ним говорила, а с Евой — его женой.

— А надо — с ним.

Костя не выражает почти никаких эмоций. Видеть его — когда-то живого и темпераментного — таким, странно и жутко. Семенов сухо задает несколько уточняющих вопросов и, выслушав ответы, поднимается с кресла:

— Попробую помочь, но у меня есть условие. — Он снова накидывает на плечи куртку, собираясь уходить. — Когда всё закончится, я снова уеду. А ты — отпустишь меня.

— Хорошо. — Ничем не выражаю того, что последнее предложение только что выбило почву у меня из-под ног. — Тогда у меня тоже будет условие, Семенов: ты бросаешь пить и полностью сосредотачиваешь внимание на моих проблемах.

Он хмурится, но условия равноценны — у каждого из нас сейчас своя зависимость и в конце концов нам обоим придется от нее отказаться. Кажется, Костя тоже пришел к этому выводу, потому что не спорит, но вместо этого серьезно и тихо произносит:

— Это будет просто работа, Алина, ты понимаешь?

— Почаще себе об этом напоминай, — отзываюсь я, скрестив руки на груди и дерзко вскинув подбородок.

Не прошу Семенова остаться, хотя очень хочется. Даже уговорить его остановиться в ближайшем к Талассе Меркурии удается с огромным трудом. От предложения отвезти его, Костя тоже категорически отказывается, заявив, что его ждет такси. После его ухода я устало прижимаюсь спиной к стене прихожей, в полной мере осознав, насколько с Семеновым теперь сложно. Он будто специально усугубляет ситуацию, чтобы я сама побыстрей разочаровалась и оттолкнула его первой.

«Ты отпустишь меня» — так он это назвал. И я отпущу. Но даже сейчас в полной мере осознаю, как больно мне от этого будет.