Жизни рассвет

Ария и Феанор доехали до моря, когда солнце уже садилось.

— Давай на берегу заночуем, — предложил государь, — шатёр поставим, костёр разведём. Повечерять есть чем. А с утра берегом пройдёмся, сыщем какой черпак, сядем в него, да и доплывём до острова.

— Давай, — не возражала Ария, — вон как, единым днём наверстала природа целый месяц весны! Тёплой ночка будет!

— Жаркой! — мяукнул Феанор и многозначительно подмигнул.

Она досадливо хмыкнула, тряхнула волосами и пошла в перелесок собирать для костра хворост.

Обругал себя за несдержанность царь. Чего подначивает, пугает девку? Едва от сражения оклемалась да от вида лика бога всевышнего! До дому добраться бы, а там пообвыкнется, бояться, глядишь, перестанет. Не деревянная же, вон как отзывчива его поцелуям! Вздохнул Феанор и дал слово себе на будущее: не болтать, не подумавши.

Ария вернулась, свалила ветки наземь, глянула на него исполобья, буркнула, что пойдёт к морю, искупается.

— Долго не плескайся, — попросил Феанор, — холодна, небось, водичка!

— Тёплая, — улыбнулась Ария, — я пощупала! Да и хоть бы холодная, что с того? Сызмальства привыкши я, Феанор, к стылой воде! Едва льды сходили, плескалась! Что мне будет-то? Пали костёр, приду скоро! — и ушла.

Он не смог ждать, казалось, вечность минула, уж стемнело совсем, луна взошла, а царица всё не возвращалась. Феанор встал, подбросил ещё веток в костёр и пошёл на берег.

Коснулся воды. Правда, тёплая. Волна ласково облизнула ладонь. Засмеялся тихо царь, стянул через голову рубаху, стащил сапоги, сбросил штаны, ступил в воду, пошёл, расталкивая её упругий шёлк.

Серебро луны отражалось в ряби волн, играло в мокрых волосах Арии. Она загребала воду, высоко разбрасывала вокруг, смеялась, глядя, как сверкают в синем свете капли, превращаясь в драгоценные камни. Тонкая нижняя рубаха намокла, прилипла к телу, не скрывала наготу.

Мгновение Феанор заворожено смотрел на неё, резвящуюся, будто русалка, в волнах, на тонкие сильные руки, на высокую тугую грудь под прозрачным полотном рубашки, потом окликнул. Она обернулась.

— Иди сюда! — позвала его.

Расхохоталась, поднимая фонтан брызг, заливая его с головой. Он засмеялся в ответ, плеснул в неё тоже. Они хохотали, бросались пригоршнями воды в весёлой игре. Вдруг Ария оступилась, ушла с головою вниз, нахлебалась солёной горечи. Феанор подхватил её, встряхнул.

— Тише, рыбка моя! — шлёпнул легонько по спине.

Она закашлялась, потом рассмеялась, глядя на него сияющими в лунном свете чёрными глазами.

— Пойдём на берег, душа моя, — голос Феанора вдруг охрип, пересохло в горле, а руки против воли крепче притянули её к себе, губы коснулись нежной шеи.

Он приподнял её, закружил, целуя, почувствовал её ответный порыв, её колени на своих бёдрах… Она тесно прильнула к нему, и, боги всесильные, как же случилось это? Крепкая ладонь упёрлась ей в спину, другая рука подхватила за поясницу, приподняла, горячие губы шепнули в ухо: «Не бойся!», и утонул в поцелуе её стон, морская вода смыла кровь, остудила разгорячённое тело, уняла боль.

Они качались в тёплых волнах, как две чайки, и души их, как и тела, слились воедино, и один на двоих был взмах белого крыла, и одно на двоих биение сердца.

Он вынес её из воды, поставил босыми ногами на влажный песок, вгляделся в лицо, встревожено, сожалея о том, что случилось.

— Точно морок какой нашёл на меня, — прошептал виновато, — не в мягкой постели замковой спальни, а в море тебя своей женой сделал.

Ария наклонилась, выжала воду из подола рубашки.

— Сними её, просушить надо, — сказал Феанор тихо, — теперь-то чего стыдиться?

Она подчинилась, так же тихо, не говоря ни слова, и не выдержал он, схватил её за плечи, встряхнул легонько.

— Скажи что-нибудь, Ария! Не молчи! Обругай меня! Да хоть врежь!

— Тебе не хватило в Ледяных скалах? — Она подняла голову, отважилась взглянуть ему в глаза, и не увидела в них превосходства, упоения победой, а прочла в них любовь, нежность и сожаление, что не совладал со своею природой, невольно причинив ей боль. — Ты напрасно тревожишься, — Ария взяла Феанора за руку, успокаивая, легонько сжала его пальцы. — Я… ты прав был, я всё боялась, как это будет. А всё так просто оказалось! Теперь я женщина… Твоя женщина!

— Да не так всё и просто! — рассмеялся Феанор. — Знаешь, сколько в этом деле премудростей! Я тебя потом такому научу! — пообещал многозначительно. — А сейчас обсохнуть тебе надо, согреться, — подхватил её на руки, понёс и усадил поближе к костру.

Он моряком был, а она лунной дочкой, способной дышать под водой, будто рыба. Где же ещё случиться их первой близости, как не в волнах морских? Но спали они на земле, как и положено людям, и, утро нового дня встречая, опять любили друг друга. Уже без страха, сама потянулась Ария к Феанору, даря поцелуи и улыбки, огонь юного тела и силу горящего сердца.

И ушла за горизонт луна, смежила сонные очи, успокоившись, отринув тревогу. В крепких руках оказалось её дитя, под надёжной защитой.

Из темноты забытья в реальность Демиру вернули знакомые запахи: чистый холод камня, мускусное тепло шерсти, горький аромат сухой полыни. Тяжёлый дух войны перебивал их — зловоние сырой крови и противный, кислящий на языке, едва слышимый, пугающий смрад боевого железа.

Она рванулась вперёд, почувствовав опасность, но руки коснулись густой шерсти, пальцы утонули в ней, и Демира облегчённо выдохнула:

— Это ты, волк!

Перед взором поплыли очертания знакомой комнаты, стены, исчерченные понятными теперь символами, восьмигранное мозаичное оконце под каменным потолком, перевёрнутый крест в изголовье. Вспомнила, как невольный страх коснулся сердца, когда шестнадцать лет назад она очнулась после ранения в этой комнате и разглядела её суровое убранство.

Сейчас всё было понятно, ничто не пугало, и лучшее из земных чувств испытывала она — осязание живого тепла под руками! Волк, её волк рядом. И значит, с ними ничего не случится.

Они живы! Они победили! Но как? Как, Кронос Всемогущий? Ведь уже отлетала душа к престолу твоему, уже видела она свет, сначала неверный, потом ослепительный! И мчавшего в ад чёрного всадника тоже видела, и небесного стража и, как и тогда, он захлопнул пред нею врата вечности, и свет иссяк. Как и тогда.

Точно в обратную сторону раскрутилось колесо времени. Раненая воительница лежала на жёстком ложе в келье последнего из ордена Сов. Чудом удержалась на краю обрыва, вернувшись в земной мир, тленный и грешный. Мягкая звериная шкура укрывала её ноги, слабой болью саднили раны, и горечь целебного отвара ощущали губы. А руки — тепло волчьей головы.

— Волк! Это ты, волк! — Слезы потекли из глаз Демиры.

— Твой любимый образ! — Арий Конрад склонился над ней, коснулся прохладной ладонью её лба, кивнул, отвечая своим мыслям. Жара не было, отступила болезнь.

— Как же так, Конрад? — вслушиваясь в себя, спросила Демира. — Я помню битву! Дан Лукас пронзил меня насквозь, а Чёрный Велор добил! Не оправляются от таких ран! Это ты, как тогда…

— Нет, Демира! Не я.

Он проследил, чтобы ответ прозвучал бесстрастно, или ей показалось, приняла его усталость за равнодушие?

— Силы богов вернули тебя к жизни, подарив вечность бытия. Ты бессмертна теперь. — Он уронил это потрясающее откровение, будто фальшивую серебряную монету на мраморный пол, с тусклым безжизненным звоном.

— Бессмертна? — растерянно отозвалась она.

— Да, — Арий Конрад выпрямился и скрестил на груди руки, — ты бессмертна, Демира. Кронос Всемогущий наделил тебя даром бесконечной жизни. Тысячи дорог пред тобою. Выбирай. Ты же этого хотела?

Всё так. Когда-то, давным-давно, в другой жизни она стремилась к бессмертию. Чтобы стать ему подобной, чтобы приблизиться. И вот уравнялись. Последний из ордена Сов и последняя солнцепоклонница. Перед нею вечность. И тысячи дорог.

Вечность. Чуждым холодом повеяло от его слов, будто того магистра из прошлого увидела, не нынешнего, в чьих глазах ещё недавно кипели реки расплавленного серебра, а голос дышал обжигающей страстью.

— Есть над чем подумать, верно? — Он понимающе улыбнулся, но в серых глазах застыли острые стрелы льдинок. — Ты привыкнешь, Демира. А сейчас отдыхай. Дня или двух тебе хватит, чтобы вернуться к прежней силе.

Он не наклонился, не поцеловал её, повернулся и вышел из кельи. Как чужой. Будто не было ни их первого похода в Белую пустыню, ни прошедших шестнадцати лет, когда всё передумал и осмыслил. Ни признаний, ни молитв, ни клятв будто не было. Точно из колодца забвения напился последний из Сов.

— Конрад, подожди! — крикнула вслед Демира, но он не обернулся.

Туго скрипнула, закрывшись, дубовая дверь. Она осталась одна, бессильная узнать, что произошло. Что переменилось, пока металась она между жизнью и смертью? Почему Арий Конрад отстранился, далёким стал? Ведь рядом был, когда вернулась из небытия Демира, волком обратился, памятуя о той зимовке в пещере на острове. Чтобы утешить её измученную душу, ускорить исцеление.

Она узнает причину. После. Сейчас ей нужно окрепнуть, вернуться к прежней силе. Демира закрыла глаза и поплыла в тёплую глубину спокойного сна.

Неслышно ступая, в келью вошла бесиха Марыся. Поставила на табурет подсвечник, серебряную миску с похлёбкой, кружку с отваром. Острой горечью запахло в комнате, словно разбился сосуд надежды, и закружились в воздухе умирающие мечты, медленно сгорая, исторгая последним выдохом безнадёжное отчаяние. Демира подняла голову — сумерки сгущались за пятицветным витражом оконца. Она проспала весь день.

Бесиха достала огниво, зажгла свечу, вынула из кармашка передника широкий носовой платок, вытерла им мокрый пятачок, сердито повела рожками.

— Ешь! — велела. — Чего глядишь?

Демира спустила на пол ноги, чувствовала — встать уже может, затянулись раны, почти не болели. Бесиха придвинула ей табурет, постелила на колени утирку.

— Ешь! — повторила хмуро и подала кусок хлеба.

— Где твой хозяин? — спросила воительница.

— А я почём знаю? — Марыся развела морщинистыми ручками. — Мне не докладыват!

Демира вздохнула, зачерпнула ложкой вкусно пахнувшее варево, хлебнула и поняла, что очень голодна. Отломила от краюхи кусочек поменьше, принялась есть.

— Хорошечно? — спросила бесиха, присаживаясь рядом на кровать.

Демира показала ей большой палец.

— То-то же! — подобрела хозяюшка. — А хозяин на Кулаберг поехал или ещё куда, — сообщила обыденно, — а тебе велел передать, живи тут, покуда не окрепнешь, а оклемаешься, коня бери и в добрый путь отправляйся!

— Да как же так? — оторопела Демира. — Даже не простится со мной?

— Хозяин — он такой! — со знанием дела заявила Марыся. — Выше всех земных страстей! — дополнила, поднимая вверх кривенький палец. — Холодный, как горный хрусталь!

— Я ничего не понимаю, — растерянно пробормотала Демира.

— Не тужи! — Бесиха умела утешить. — Не всем же быть понятливыми! Ешь давай!

Прислужница Бессмертного только с виду казалась сердитой. Видя, как подавлена гостья последнего из Сов, притащила шашки, растормошила сыграть партию, потом стала сказку сказывать. Так и окончили день, хвала богам.

Демира думала, не уснёт, так тяжело на душе было, но Марыся и тут постаралась. Дала выпить густого тёмного зелья, и крепкий сон смежил усталые очи раненой воительницы.

Проснулась она, когда на дворе стоял белый день. Встала, умылась, поела козьего сыру, выпила молока. Сняла бинты, дивясь зажившим ранам. Спросила Марысю, не возвращался ли хозяин.

— Нет, — отвечала бесиха, сочувственно качая рожками, — как уехал, так и с концами.

Что ж, принимать надо горькую правду. Бросил её Арий Конрад, вычеркнул из сердца. Что произошло с того мгновения, как упала Демира в беспамятство, почему он так поменялся к ней, куда ушла его любовь, этого она уже не узнает.

Нужно принимать свершившееся и жить дальше. А жить предстояло вечно, ведь она обрела бессмертие, стала равной богам. Но как жить-то теперь? Все надежды и мечты разбиты вдребезги! На что ей этот дар бесконечной жизни? Чтобы познать нескончаемое одиночество?

Однако нужно возвращаться в Руану. Она пока что ещё королева, и у неё есть королевство, народ, за который она в ответе. Нельзя просто так бросить всё, хотя больше всего сейчас хотелось Демире сесть на коня, проскакать знакомым путём через лес, перейти реку и очутиться в той пещере на острове. Топить печь, варить похлёбку, рисовать картины, сидя на шкуре у очага, петь длинную некрасивую песнь о злобном тролле и осколке льда. Выходить к реке на рассвете, умываться водой, отражающей солнце, провожать алое светило на закате, смотреть, как опускается оно за горизонт, окрашивая золотом вершины чёрных сосен. Жить, не зная боли, да только волка в той жизни не будет. Ни волка, ни человека, способного обернуться волком.

Демира и не заметила, как в горьких думах забрела в тот зал с колоннами, где впервые увидела Арий Конрада и танцующих фантомов, что остановил он взмахом красного рукава. Она прошла к большому дубовому столу, постояла в плену своих печальных грёз.

Представилась ей мрачная фигура в алом плаще, застывшая в широком каменном кресле. Складки капюшона скрывали лицо, не разобрать, человек то был или призрак. И белая бескровная рука взметнулась вверх, с зажатым в тонких пальцах орлиным пером и замерла на мгновение, будто раздумывая над подписанием чьего-то смертного приговора.

Демира наклонилась, взяла в руки массивный, обтянутый чёрной кожей старинный фолиант, отомкнула оловянные застёжки переплёта, полистала пожелтевшие страницы. Вздохнула, отложила книгу, повернулась и вышла из комнаты, прошла коридор, отворила входную дверь.

Марыся всё поняла, ждала снаружи, уже оседлала коня, подала ей поводья.

— Прощай, хозяюшка! — сказала Демира, наклонилась и поцеловала бесиху в мокрый пятачок.

Марыська захрюкала, затрясла плечиками, закрыла мордочку сморщенными ручками и побежала в дом.

— Собралась? — услышала Демира низкий, переходящий в хрипотцу голос, который узнала бы из тысячи.

Она вздрогнула, обернулась, ей стало трудно дышать, сердце забилось чаще, пугаясь новой надежды, зная, каким разочарованием она может обернуться. Последний из Сов стоял невдалеке, скрестив на груди руки и низко опустив на лоб капюшон чёрного плаща.

— Прощай, Демира! — проговорил негромко. — Доброго тебе пути!

— Вот как! — Она махнула рукой, не замечая брызнувших из глаз злых слёз. — Доброй дороги желаешь мне, Арий Конрад? Запросто, будто так и должно! Я уезжаю, и ты не держишь меня! О любви говорил, на смертную битву пошёл за мною в Ледяные скалы, а теперь отпускаешь и остаться не просишь!

В чистом голубом небе плыли лёгкие белые облака, на ветвях распускались листочки, низко над головой пролетела серенькая птица, неся на крыльях весёлую песенку. Всюду бурлила весна, кипело торжество жизни, и лишь сердце последнего из Сов крепко сковали железные цепи равнодушия.

— Как я могу просить тебя остаться, Демира? — вырвалось из него глухим стоном. — Ведь ты же знаешь, какова плата! Она неподъёмна! Оставшись со мной, ты утратишь бессмертие! Когда ты была смертной, как все земные люди, я мог приблизиться к тебе! Ты ничего не теряла, кроме древних знаний, которым можно обучиться заново, было бы желание! Но сейчас я не вправе требовать от тебя лишиться чудесного дара, который ты мечтала обрести так долго! Ведь ты же не хочешь лишиться бессмертия, Демира? — Она не ослышалась, дрогнул его голос.

— А на кой мне ляд это бессмертие, Арий Конрад? — уточнила Демира, едва сдерживая кипящую в венах ярость. — Ты думаешь, я так цепляюсь за жизнь, так страшусь смерти?

— «Моя жизнь стоит недорого», — невесело усмехнулся магистр, — я помню!

— Так и было! — воскликнула Демира. — Ценить её я начала, когда ты вернул меня к жизни! И пройдя тот путь до твоего бессмертия, я тоже пожелала владеть им! Чтобы стать тебе равной, Арий Конрад! Дотянуться до твоей недосягаемой выси, встать с тобою рядом — вот для чего я шла к бессмертию!

— Ты умерла на моих руках, Демира! — Боль исказила его черты. — Ты успела увидеть, как это — быть смертной? Насколько хрупка твоя земная жизнь, что может разбиться в один миг, ты же смогла понять?

— Ты не моё бессмертие охраняешь сейчас, а своё! — Злость осушила её слёзы, и всё, что терзало столько лет, что она смогла простить ему, понять, принять и отпустить, вернулось. Потому что покаяние Бессмертного оказалось такой же фальшью, как и его признание. Он снова бросил её, прикрывшись удобным предлогом, а на самом деле струсил или наигрался, или по другой причине — у него они находились с лёгкостью. А причина была лишь одна: не любил он её никогда. Когда любят, не бросают, не выбрасывают!

— За хрупкость своей жизни боишься, не умея ценить каждый миг! — захлестнула она горькой истиной. — Трепещешь за покой и размеренность! На кой чёрт мне это бессмертие, Арий Конрад, что мне с ним делать? Дохнуть от скуки, как ты, над старинными книгами? Свершать опостылевшие обряды? Ради чего? Чтобы это длилось бесконечно? Я жила ради того, чтобы жить! А ты для чего живёшь?

— Демира…

Она подняла руку, призывая его к молчанию, не дала договорить, забросала горящими стрелами слов.

— У всякого на земле свой путь! Все люди, как звёзды! Есть те, кто светит и греет — как Ливий! Всю жизнь глубоким ровным светом, далеко согревая окрест! Есть те, кто горит и сгорает — это я! Дочиста, до пепла! Есть, кто вспыхивает и гаснет, но успевает посветить, хоть на краткий миг! А ты, Арий Конрад, ты тлеешь и воняешь, всю жизнь, бесконечно! Не светишь и не греешь, не горишь и не сгораешь, не вспыхиваешь, а тлеешь! Я не хочу для себя такого бессмертия! — Демира шагнула к стоявшему смирно жеребцу и бросила напоследок, хлёстко, беспощадно: — Все слабые! Никого нет сильного! Ты тоже слабый, Арий Конрад! Я сильнее тебя! И на кой ты мне нужен, Бессмертный, когда ты слабый такой? — Она вскочила в седло, натянула поводья.

— Стой, безумная! — Последний из Сов рванулся вперёд, остановил коня. — Я твоим бессмертием дорожил, Демира, а своё не берегу давно! Зачем мне эта вечность, коль тебя в ней не будет? Но если ты…

— Да пошёл ты, Арий Конрад! — закричала она. — Надоели твои лживые речи! Прочь с дороги!

Заржал конь, взвился на дыбы, и опять удержали его на месте стальные руки магистра. Он схватил за пояс свою королеву, стащил её с седла.

— Пошла ты сама, Демира! — заявил вкрадчиво, будто поведал ей великую тайну. И рассмеялся задорно, по-мальчишечьи, как смеются, сняв с души непомерную тяжесть.

— Пусти! — заорала она, собой не владея, упёрлась ему в грудь, силясь оттолкнуть, отбросить. — Я сильнее тебя! Убирайся, покуда цел! Наша дуэль не окончена! Или забыл?

— Не дури, Демира! — Арий Конрад крепко держал её за локти, и ясным покоем наполнились его серые глаза, истаял в них лёд, сломались иглы колючей боли. — О каком поединке ты говоришь? Мы оба бессмертны! Этот бой будет длиться вечность!

— Я готова! — Она и правду была готова вступить в последнюю вечную битву, разнести в клочья свою клятую больную любовь.

— Да мы же в капусту друг друга искрошим! — с притворным ужасом воскликнул магистр. — Ты только-только от ран оправилась!

— Трус! — В гневе она не выбирала слов.

— Я тебя боюсь ранить! — пояснил он снисходительно, точно говорил с капризным ребёнком.

— А раньше не боялся! — напомнила она. — Что изменилось? Прежде не прощал оскорблений!

— Да, наговорила ты на десять драк! — согласно кивнул Арий Конрад. — Ответить придётся, не отвертишься, так и знай!

— Вот и сразись со мной! — бушевала Демира.

— И не жалко тебе меня? Совсем-совсем не жалко? — Он подмигнул дурашливо. — А я думал, ты меня любишь!

— Рот закрой и дерись! — последовал дельный совет.

— Так в чём же дело? Атакуй! — расхохотался магистр. — Бери свой меч, лучшая из воинов!

— Руки пусти! — Она рванулась, но будто железные тиски сжали её локти.

— Так освободись, чего же ты? — улыбнулся Арий Конрад. — Ты же сильная! Наподдай мне уже, облегчи душеньку!

— Тебе конец, Конрад! — взревела Демира.

Ветер поднялся, пронёсся, сминая нежную весеннюю траву. Заржал испуганно конь и пустился вскачь. Замолчали в лесу птицы. Качнулись камни на вершине скалы, дрогнули, скользнули вниз.

— Понеслась! — фыркнул магистр. — Дом разрушишь, где дело делать будем? — спросил сочувственно. — Иди ко мне, безумная! — Отпустил её локти, обнял, поднял, закрыл поцелуем её губы и понес свою бурю желанную к раскрытым дверям, где стояла, разинувши рот, бесиха Марыся.

Она посторонилась, в стенку вжалась, пропуская его, колобком покатилась следом и, когда хозяин переступил порог комнатки с мозаичным окном, захлопнула за ним тяжёлую дверь, задвинула железный засов и радостно потёрла морщинистые ручки.

Сварливая служанка последнего из Сов была всего лишь мелкой нечистью, не умела управлять природными стихиями, менять свой облик, читать чужие мысли. Но чтобы слышать пламенный диалог двух измученных душ, наконец-то обретших покой, ей не были нужны сверхзнания.

«Демира, о, Демира, моё солнце! Моя надежда и мой вызов, мой проигрыш, моя любовь и боль моя, и всё моё отчаянье!

Моя, судьбе наперекор! Моя, судьбой назначенная!

Годами я метался в кромешной тьме гордыни и химерных целей и в сердце угасить пытался ту жажду твоего живого света! Бесчисленны сомненья и терзания, и оправданья глупые стремлений лживых, чтобы себе остаться верным!

Как мог я потерять себя, с тобою обретая целый мир?

Как мог опустошиться, наполнившись твоим огнём?

Как мог быть столь слепым в своём тщеславии?

Как мог использовать тебя так подло?

Играть тобой, играть твоей любовью, уверенный, что устою, что посильнее буду всех чувств земных... Каким был долгим путь к тебе, Демира! Как долго я не понимал, что от любви нет отреченья!»

«Арий Конрад, моя недосягаемая высь!

Мой гордый смелый волк, что волей дорожил превыше всяких благ!

Мой полный древних знаний сосуд, к которому доверил прикоснуться и испить с него!

Как дерзок и силён ты был, когда стремился к своей цели, как безрассуден и бесстрашен, когда вступал в бои, чтоб защитить меня, когда с богиней смерти ты спорил за отпущенный мне срок! Ты к королевству сам меня подвёл, я стала королевой, поскольку ты желал мне счастье дать! Чтоб обрела я под ногами землю, чтобы окончился мой длинный путь! Как долго же я шла к тебе, через стольких мужчин, и вот теперь не нужно, мы дошли. Мы вместе. И перед нами простое человеческое счастье!»

«Я в этих подземельях Аримана с ума сходил, тобою грезя и с тобою говоря! Я погибал в своём самообмане!»

«Я изучала магию всех тёмных книг, чтобы тебе стать равной! А нужно было лишь всего-то отыскать тебя! Поговорить! Договориться и остаться!»

«Отрезать от себя тебя на полтора десятка лет! Безумец, жалкий самодур! Теперь, встречая каждый день, я проживу его с тобой за два! За те упущенные!»

«Арий Конрад!»

«Демира!»

Яркий свет хлынул в комнату, брызнул тонкими лучами сквозь узенькие щёлочки меж досок двери. Марыся взвизгнула в испуге, попятилась назад. Свет набирал силу, пронзал, ослеплял, дверь выгнулась горбом, как будто под напором ветра. Заскрежетал железный засов, но выдержал, не надломился. Поток энергии выхлестнул окно, разбил цветными брызгами витраж. Глубокий стон наполнил келью, и в нём смешались голоса Демиры и Арий Конрада, последнего из Сов. Они бессмертью проиграли битву, но победили в битве за любовь.

Марыська захихикала довольно, затопала короткими ножонками и понеслась в подвал, зажечь лампады и вознести хвалу Гекате и прочим сумрачным богам.

Весенний ветер ворвался в комнату, и Демира зябко поёжилась.

— Зачем ты разбил окно, Конрад? — вздохнула она с сожалением. — Я так любила этот витраж!

— Я? — рассмеялся он. — Это же ты его разбила! Но не печалься за окошко, — утешил любимую. — Я утром бесенят приведу, поставят новое, такое же, как было. А ночевать пойдём в мою келью.

— Что с нами теперь будет? — осмелилась спросить Демира.

Она лежала в объятиях последнего из Сов, и он сосредоточенно обводил кончиком пальца узор синей татуировки на её груди.

— Всю жизнь мечтал это сделать! — признался, подняв голову и глядя на неё сияющими серыми глазами. — Что ты спросила, свет мой? Я не расслышал, увлёкся!

— Что с нами будет, Конрад? — повторила она, протянула руку, коснулась упавшей ему на грудь пряди светлых волос, намотала её на палец.

Лёгкое облачко скользнуло по челу магистра, он вгляделся в её глаза, ища в них раскаяние о содеянном.

— Сожалеешь об утрате бессмертия?

— Да плевать я на него хотела! — живо отозвалась Демира. — Я спросила тебя: что ждёт нас, Конрад? Гнев богов? Наказание? Нам в поход идти, готовиться к битве?

Магистр тихо засмеялся, наклонился, покрыл поцелуями стрелу рисунка на её груди.

— Когда же ты навоюешься, Демира? — спросил, любуясь ею. — Великий воин, нет тебе равных! Тысячу раз говорил себе: ты лучшая, и ещё тысячу раз повторю! А с нами ничего не будет! — сказал уверенно. — Никакой кары, боги лишь посмеются над нашими слабостями. Нам жить теперь с тобой земную жизнь и видеть бессмертие в наших детях!

— В детях? — растерянно отозвалась она. — В наших?

— Что тебя удивляет? — Он весело вздёрнул бровь. — Всё у нас будет: дети, долгая и счастливая жизнь и безмятежная старость! Да ты с этого дня понесёшь в себе новую жизнь, королева моя, то говорю тебе точно! — Он положил ладонь на её живот и спросил так, будто был волен исполнить её выбор: — Кого первенцем хочешь: сына или дочку?

— Прыткий ты больно! — улыбнулась Демира. — Дитя зачать — не человечка из глины слепить!

— Не веришь? — Губы магистра коснулись её щеки. Тонкие пальцы захватили тёмную прядь её волос, соединили со своей, со светлой. — Смотри, какая красота, Демира! — сказал он восхищённо. — Какое сочетание!

— Нет, Конрад, мне не хотелось бы детишек пегих, чёрно-белых! — Она охотно поддержала его игру.

— А надо дело повторить, чтоб так не получилось! — расхохотался он. — Так-то оно вернее будет!

Бесиха Марыся уже поднялась наверх, хотела отомкнуть засов да выпустить узников, как снова услышала из-за двери любовную возню и страстный шёпот. Ликующе затрясла кулачишками, захрюкала довольно, вниз поспешила и щедро плесканула масла во все лампады в святилище Гекаты. Чтобы досыта наелась, чтобы никогда не приходила ни за хозяином, ни за Демирой.