Сияющее лето главенствовало над миром. Щедрой пригоршней рассыпала ночь звёздный бисер по чёрному бархату неба, луна ярко освещала дорогу. Кронийский поверенный и его супружница возвращались в столицу, закончив дела на окраине страны. Ехали неспешной рысью, переговаривались негромко.

— Последний раз тебя с собою взял, — с напускной суровостью объявил Дред Поллес. — В наступный не возьму.

— Что волнует тебя, друг мой? — безмятежно улыбнулась Медведица. — Дурнотой я не мучаюсь, слабость не донимает. Нешто мне семь оставшихся месяцев дома сиднем сидеть? Что я делать-то буду? Рубахи вышивать? А куда нам столько рубах?

— Что по сердцу тебе, то и делай, а хоть и вовсе ничего, — отозвался он и добавил понимающе: — Ты странствовать привыкла, воительница, но пусть остынет твой конь, довольно с тебя дорог. Жизнь новую созидаешь, непростой это труд, для него покой нужен, созерцание.

— Ох ты! — Задорные искорки сверкнули в раскосых чёрных глазах Медведицы. — Будто ты понимаешь! Не тревожься, — утешила она мужа. — Я справлюсь!

— Всё-всё, милая! — Он на своём стоял. — Один ездить буду! А ближние дни с тобой побуду, — пообещал. — Великий дела подвинет, со дня на день разрешения супружницы ждёт,

Точно в воду глядел кронийский поверенный!

Последний месяц начальник его старался не уезжать из столицы, не оставлять Гаркану надолго, а прошлым утром вот пришлось. На рассвете в путь пустился, торопился успеть вернуться до сумерек. Неспокойно на душе было, так коня гнал, что едва не запалил, влетел во двор, спешился, бросил в руки конюшего поводья и в дом побежал.

— Стой, Справедливейший! Нельзя тебе к ней! — Упёрлись ему в грудь крепкие ладони повивальной бабки. — Не мужицкое то дело! Ступай на двор, ожидай! Как разрешится, позову!

— Ну будто сердце чувствовало! — Торвальд Лоренцо с досадой хлопнул себя по коленке. — Пропади они пропадом, дела эти! Пусти, бабка, пройти дай!

— Не пущу! — Не уступила повитуха, брови грозно свела, глядела сурово. — Ступай на двор и там жди!

Слабый стон, полный глубокой муки, послышался из комнаты, и инквизитор, себя не помня, рванулся к двери.

— Гаркана! Да отойди ты, дура старая! — прикрикнул на лекарку.

— Ой, не пущай его, бабушка! — взмолилась из-за двери роженица и вскрикнула, скрученная новой схваткой.

— Гаркана! — Опять рванулся вперёд инквизитор, но толста и сильна была повитуха, ухватила его за пояс, потащила к лестнице.

— Куда?! — взревела. — Сказано тебе: нельзя! Не твоя то работа! Ступай вниз! Да не изводись ты так! — добавила тише, жалеючи. — Вон, побелел, точно саван стал погребальный! Супружница твоя — баба крепкая, сама лекарка! Всё идёт, как природой назначено! Ступай отсюда и жди, Справедливейший!

Подчинился великий инквизитор, да не усидел во дворе. Сквозь открытое окно каждый стон её слышал, каждый крик её словно ножом по сердцу резал. Весь истерзался правитель Кронии, встал со скамьи, пошёл к алтарю Всевышнего, возложил дары, зажёг лампаду и опустился на колени, вознося горячую молитву. Никогда прежде он не был так искренен в покаянии перед богом вечности, никогда не просил так страстно, как сейчас, умоляя облегчить её боль, ускорить рождение дитя. Сколько простоял коленопреклонённым, покорно склонив голову, не знал, остановилось время.

— Пойдём, Справедливейший! — Горячая рука повитухи легла на его плечо. — Насилу нашла тебя! — Широкое лицо её светилось улыбкой. — Иди к ней, теперь можно!

Вскочил на ноги Торвальд Лоренцо, заныли затёкшие мышцы, повело его в сторону. Охнул, растёр икры поспешно и, прихрамывая, поспешил к дому.

— О! — выразительно крякнула вслед повитуха. — Помчался, будто черти за им гонются! Не спросил даже, кого родила!

Стрелой взлетел по лестнице великий инквизитор, остановился, унимая бешено стучащее сердце, толкнул дверь и вошёл, стараясь ступать неслышно. В дальней комнате на широкой кровати, где когда-то случилась их первая ночь, на чистой постели в белой рубашке сидела Гаркана. Бледная, распущенные волосы в беспорядке, тёмные круги залегли под глазами, но они сияли глубоким, ясным светом и такой любовью, что у него дыхание перехватило.

У груди она держала младенца в кружевных пеленах, улыбнулась, завидев любимого, сказала:

— С прибытком тебя, Справедливейший! Пойди сюда, погляди, чего наработал!

— И тебя с прибылью, милая! — Торвальд Лоренцо присел на краешек кровати, обнял её за плечи, осторожно коснулся губами её виска, открывая её иную, обновлённую.

Переменилась Гаркана, материнство окутало её ореолом величия, наделило силой созидательницы, выше которой нет, ибо она изначальная, первичная, жизнь дающая, и всякая прочая сила перед нею ничтожна.

Инквизитор несмело коснулся шёлковой щёчки ребёнка, тронул прядку тёмных волосиков. Взглянул на Гаркану, не стыдясь своих слёз, и дрогнул голос его, когда спросил:

— Сын?

Она кивнула.

— Ну вот! — утирая мокрые глаза, растроганно молвил инквизитор. — А говорила, в твоём роду лишь девки рождаются!

Негромкий звук послышался из дальнего угла, как будто чихнула кошка. Торвальд Лоренцо огляделся недоумённо, не сразу увидел в полумраке комнаты колыбельку под кисейным пологом. Она качнулась, и громкий требовательный крик ворвался в тишину. Пришедшей в мир новый человек заявил о себе решительно, со всей неукротимостью жажды жизни.

— Боги всесильные! — ахнул великий инквизитор. — А там ещё кто?

Метнулся к колыбельке, наклонился; неловко, трепетно, вымеряя движения, взял на руки ребёнка, такого же темноволосого, как и первый. Почувствовав тепло широких отцовских ладоней, дитя замолчало, нахмурило бровки, будто бы могло видеть молочными своими серо-голубыми глазками, кто держит его, покачивает бережно.

— Боги всесильные! — прошептал инквизитор, не смея поверить их щедрости.

— Твоя дочка, — отозвалась Гаркана и добавила с торжеством победителя: — Я же говорила: в моём роду рождались только девочки!

— Кронос Всевышний! — Только и мог сказать правитель страны, все слова растерял, лишь переводил взгляд с сына на дочь, смотрел на счастливую жену и улыбался.

Замолчавшая было девочка завозилась у него на руках, открыла беззубый ротик и заорала настырно, сердито.

— Дай её мне, — попросила Гаркана, — покормлю странницу, трудный путь прошла. А ты сыночка возьми, уснул, сердечко моё.

Он бережно передал ей дочку, взял мальчика, уложил в колыбельку, шагнул в другую комнату и прокричал в открытое окно:

— Вина и еды всей столице! Без меры! Каторжан от работы на день освободить! Кто не за смертоубийство и разбой наказан, на волю отпустить! Пусть Кроноса молят о здоровье моих наследников!

Гул ликования поднялся внизу, народ обнимался и пускался в пляс, суля наместнику Кроноса, супруге его и детям жить вечно. Гаркана тихо смеялась, новорожденная девочка сосредоточенно сопела у материнской груди, а в щёлку двери, засунув в рот палец, с восторгом подглядывал за ними бес Потанька.

— Так, Валерия, пиши далее! — Ливий прошёлся по комнате, подошёл к открытому окну, огладил бороду, посмотрел вдаль. — Шлём вам низкий поклон и милости просим на праздник Купальницы!

— А не лучше ли к окончанию сенокоса их позвать? — спросила Валерия. — Как сено уберут, на три дня веселья будет, а Купальница-то что, день всего.

— Туда тоже позовём, — не возражал супруг, — чего все праздники в один мешать? Погоди, — опомнился он, — дожин ещё не скоро! Что, Демира до той поры не воротится?

— Не воротится, — уверила Валерия.

— Так и будет подле него сидеть? — Свёл недовольно светлые брови министр и обречённо вздохнул, прекрасно зная ответ.

— И с места не стронется! — Валерия погладила круглый живот под складками платья. — Новый народ созидать будут, расу бессмертных.

— Да простых смертных! — с досадой поправил Ливий. — Лишились они чудесного дара и ума лишились! Одной любовью живут! А мы тут разгребаем за них!

— Да полно тебе! Справляемся же, хвала богам, — утешила Валерия, — не просто, да. Но не труднее, чем оборону в лютой зиме держать! Поля засеяли, колосятся густо, добрый урожай ожидается.

— А каким королём мог быть последний из Сов! — вздохнул с сожалением Ливий и покачал головой. — Пиши далее, — велел. — С поклоном к вам, исполняющий обязанности государя Руаны.

— Так я зачин письма с поклона завела! — возразила Валерия.

— Так полагается! — напомнил исполняющий. — Шея не переломится, два раза поклониться! Теперь пиши такое же Арии и Феанору!

— Сам пиши! — парировала супружница, повела плечами, потянулась, распрямляя затекшую спину. — Пристроил тут писарем даром!

— Не даром! — Ливий запустил руку под полу кафтана, достал большое полосатое яблоко и положил перед Валерией.

Она восхищённо ахнула, взяла, провела пальцем по крепкой восковой кожице, вдохнула тонкий аромат.

— Откуда диво такое? Не наспели же ещё! С той осени сохранилось? В какой чудесной кладовочке?

— Места знать надо! — рассмеялся он. — Так что, сторговались? Тогда пиши далее!

Феанор, получив с голубиной почтой послание, пошёл искать Арию.

Отстранилась она последнее время, молчаливой стала, задумчивой. Намедни на тёплые рифы ходили рыбачить, там и заночевали. Ночью костры палили, моряцкие песни пели, жарили рыбу на вертеле, пускали по воде масляные фонарики. Раньше такая забава заняла бы царицу, до утра бы веселилась, а теперь притихшая сидела, вина не пила, глядела, как медленно гаснут в волнах огоньки лампад. И как с рыбалки вернулись, не поменялась. Спать рано ложилась, до ласк равнодушной стала, прижималась к нему крепко, обнимала и затихала до утра. Не знал, что и подумать государь острова.

Затея поехать в Руану на праздник Купальницы обрадует государыню. Тоскует по родным местам Ария, по Демире, по дядьке, оттого и печальна.

Феанор нашёл её на берегу, у жертвенника Дагону. Она сидела на камне, смотрела, как мерно катит море к берегу волну за волной. Чайки низко летали над водой, вылавливали мелких рыбок. Солнце отражалось в синей глянцевой ряби, тёплым выдался день.

— Ты здесь, душа моя? — Феанор присел рядом, обнял её нерешительно.

Она подняла голову, задумчивость туманила её взгляд.

— Случилось что?

— Нет, милая, известия из дому, — он развернул пергамент послания, показал. — Руанцы зовут на Купальницу погулять. Поедем?

— Отчего же не поехать? — Ария положила голову ему на плечо, смотрела в морскую даль. — Поедем.

Замолчали. Феанор не знал, что сказать, и она ни о чём не спрашивала.

— Пойдём домой? — предложил он. — Плохое это место, Ария. Не надо сюда ходить.

— Да, — согласилась она, — но мне здесь нравится. И тянет сюда, — призналась. — Но ты прав, — согласилась, — место худое.

Встала, повернулась к нему, и разглядел Феанор, что похудела за последние дни юная государыня, тоньше очертились скулы, голубоватые тени залегли под глазами.

— Что с тобой, Ария, что? — вскричал он, всерьёз испугавшись. — Не хворь ли какая приключилась? Ты на себя не похожа! Давай, к жрецам сходим, они-то знают!

— Я ходила к жрецам, Феанор, — вымученно улыбнулась она.

— И что? — Он схватил её за плечи, вглядываясь в чёрные глаза, пугаясь, что не видит в них привычного света. — Что жрецы сказали? Это хворь? Колдовство? Проклятие?

— Нет, Феанор! — простонала она горестно. — Я не больна и не проклята! Я лунное дитя, и в этом всё!

— Что — всё? — не понял он. — Лунное дитя, чудо моё! Что с тобой не так? — Потянулся к ней, но она отстранила его руки.

— Всё не так! — воскликнула с безнадёжным отчаянием. Отважилась посмотреть ему в глаза, и остро кольнуло в сердце, когда увидела в них страх и боль. — Нельзя нам быть вместе, Феанор! — Она хотела придать должной твёрдости голосу, а не смогла, горло сжало, слёзы из глаз брызнули.

— Почему? Кто сказал? — Он схватил её за плечи, наклонился, вглядываясь в искажённые мукой любимые черты.

— Жрецы! — Она договорить не успела, он рукой махнул, рассмеялся облегчённо.

— Да медуз им в штаны, жрецам этим! Совсем распоясались с богами своими! Схожу к ним нынче вечером, мозги вправлю! — пообещал сердито.

— Да не то жрецы сказали! — закончила Ария. — А что придёт мне срок матерью стать, как всякой женщине!

— Не сейчас же! — успокоил Феанор. — Берегу тебя, ведь знаешь. Мы молоды, успеем ещё родить наследников. Ты потому так печальна? — проговорил он сочувственно, протянул руку, отирая слезинки с её щёк, привлёк её к себе, и опять она отстранилась.

— Поэтому, Феанор! — призналась. — Придёт время моему материнству, а кого я рожу тебе? Нового Дагона?

— Почему Дагона? — Он нахмурил лоб, силясь понять. — Это тебе жрецы наговорили?

— Я сама знаю! — вскричала она и закрыла лицо, давясь рыданиями. — У меня жабры, Феанор, под лопатками! Они заросли кожей, но я знаю, что они там! И меня тянет к морю! К этому проклятому месту тянет! Кого я рожу тебе, какого наследника? Полурыбу-получеловека? — Ария подняла голову и закончила решительно: — Расстанемся, Феанор. Ты найдёшь себе хорошую жену, земную женщину, она родит тебе много здоровых детей.

— Ну и чудо же ты морское, душа моя! — расхохотался государь. — Сама придумала, сама и поверила! В веках такого не было, чтобы от людей рождались рыбы! — сказал убеждённо, обнял её, прижал к себе крепко, огладил узенькую спину, успокаивая, охраняя от бед свою храбрую царицу-воительницу. Она не убоялась морского чудовища, битвы с Нортом Многоликим и самому богу времени, Всемогущему Кроносу, осмелилась возразить и отстоять своё, а нелепого суеверия устрашилась.

— Если детям нашим передастся твой чудесный дар, — добавил мечтательно Феанор, — если они под водой дышать смогут, как ты смогла, мы примем его с благодарностью! Возьми камень, Ария, — попросил он, — большой бери.

— Зачем? — не поняла она, но наклонилась, выбрала среди обкатанной морской водой гальки чёрный камень в серых разводах.

— Бросай его в море! — велел царь. — Далеко бросай! Так далеко, как сможешь!

Она размахнулась, бросила. Улетел в сверкающие волны плоский голыш, булькнул, пошёл ко дну.

— Глубоко там, — сказала Ария.

— Глубоко, — согласился Феанор, — это страхи твои на дне морском. Утопила ты их, там и лежать им теперь до скончанья веков. Поняла меня?

— Поняла! — Её черные глаза смехом брызнули, заискрились жизнью впервые за последние две недели.

— Идём, соберёмся в дорогу! — Он обнял её, повёл к крепости. — Мы столько прошли, Ария, — сказал, — и сколько ещё пройдём! Всё сможем, со всем справимся, на ладонях наш мир удержим, покуда можем друг друга любить! Мир на любви стоит! В нём всё от любви созидается, с любовью сеют хлеб в полях, ткут холсты, мостят дороги и слагают песни! И дети от любви рождаются!

Подул свежий морской ветер, взметнул знамёна на башнях. Полуденное солнце заискрилось в витражах окон, цветные зайчики побежали по стенам. И чайка в полёте на миг замерла, и море до неба взметнуло волну, обрушило на песок, и отхлынуло, смывая следы уходящих с берега царя и царицы, ликуя гимну вечной жизни.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ