Сбылось пророчество королевы

Но Демиру и Арий Конрада они не застали. Сван Молот сказал, что последний из Сов унёс в свою скалу раненую королеву. Чёрным демоном пролетая над стенами, крикнул, чтоб не теряли.

— Точно мёртвая, на руках его висела моя правительница, — горестно вздохнул воевода, — не оправляются от таких ран.

— Оглохни мои уши, чтобы его карканья не слышать! — плюнул в сердцах Дред Поллес. — Он уже и вас похоронил!

Сван Молот махнул рукой, пробормотал что-то себе под нос. Мрачен был руанский воевода. И работа не спасала, хоть дел по горло было. Кто укреплял стену, кто закрывал окна, меняя треснувшие стёкла на новые, а где и так оставляя — ушла зима, теперь холода не страшны! Много коней замёрзло в конюшнях в эту страшную ночь, отвозили падаль подальше, закапывали за лесом.

Солдаты скинули тёплые плащи и шапки, рыли канавы, отводили из крепости талую воду, хохотали, шутили, брызгались друг в друга. Птицы вернулись в лес, наполнив воздух весёлым пением, на проталинах за полдня наросла молодая черемша, и повар, довольно ухмыляясь в усы, крошил её в котёл с похлёбкой широким стальным тесаком.

Воины шумно праздновали победу над силами зла, приход весны, да к вечеру посулил воевода две бочки вина выставить гарнизону, было с чего ликовать. А сам смурной ходил, и разве что Рихард-лучник понимал его. Тяжко принять выбор любимой женщины, когда другим занято её сердце.

Не остались на пир честной Ария и Феанор, и кронийский поверенный в путь заторопился. Медведица уезжала с ним, обняла на прощание государя своего, простилась с ним сердечно. Оседлали коней и пустились в дорогу. Ария и Феанор к морю, к жителям острова Форс, с нетерпением ожидающих их возвращения. Дред Поллес и Медведица в Кронию поскакали, не зная, что днём ранее выступил в поход великий инквизитор и сейчас с войском своим гостевал в крепости столицы, и нипочём не хотел отпускать его первый министр, покуда допьяна не напоит за победу.

Выехала за ворота руанская принцесса, придержала коня, обернулась. Махнула рукой стоявшему на крепостной стене Рихарду. Он приложил ладонь к сердцу, поклонился. Достойно принимал поражение, не ропща, не спрашивая ни о чём, не ища оправданий. Феанор недовольно цыкнул зубом, дёрнул плечом.

— Перебясится! — сказал с привычной растяжкой.

— Прощайте! — крикнула Ария. — Мира вам!

— Доброй дороги! — отозвался Сван Молот.

Долго смотрел вслед, уж давно скрылась за поворотом та, кого всю жизнь любил и оплакивал, а он всё стоял, силясь унять боль в груди, осознать, наконец, принять волю беспощадных богов. Вдохнул дурманный весенний воздух, мотнул упрямо головой и медленно пошёл вдоль стены к восточным воротам.

Караул там уже пьян был, отыскали где-то вино, с утра нализались. Один — немолодой солдат, известный в крепости балагур и штрафник, травил байку на потеху двум своим товарищам. Остановился воевода, послушал.

— Была у одного царя дочка, — прижмурив хитрый кошачий глаз, завёл новую историю баян, — да такая до мужиков охочая, что спасу не было! Всех в городе мужиков, как есть, заморила! Никто с нею справиться не мог!

— Я б справился! — басом протянул плотный низенький вояка с пучком рыжих волос на голо выбритом черепе.

— Куда тебе, пивное брюхо, ты только и можешь, что храпеть! — заржал его приятель, высокий, жилистый и крепкий. — Напомнить тебе, как проводив обоз в Лемурию, домой возвертались?

— Я тя вниз щас сброшу! — посулил тот, показывая тугой веснушчатый кулак.

— Остановились на постоялом дворе, — не взирая на угрозу, продолжал долговязый, — Заруба напился, как свинья!

— Сброшу! — повторил, не шутя, коренастый.

— Две девки к нему вязались, добрые, что с переду, что с заду, есть на что поглядеть, есть за что ухватить!

— А тебя завидки за жопу цепляют, глист коровий! — загоготал Заруба, поглаживая заплетённую в косу рыжую бороду. — На тебя-то девки и не глядят, рожей не вышел!

— Зато другим чем боги не обидели! — парировал высокий. — А ты обеих с собой в почивальню забрал, а только на порог заступил, пал на кровать, да и захрапел, как свинья! Потому как свинья ты, Зарубка, и есть! Только и можешь, что пить, да жрать, да храпеть!

— От точно щас сброшу! — Заруба схватил товарища за пояс и потащил к краю стены.

— Э! — гаркнул Сван Молот. — Утихли, оба!

— Воевода! — ахнули солдаты.

Начальник подошёл ближе, присел. Взглянул исподлобья на рассказчика, на притихших солдат.

— Что ж замолчал-то? Бай дальше! Я послухаю! Была, значится, у царя охочая до мужиков дочка, и полцарства добрых молодцев извела. А потом что? — спросил.

— А потом, когда стали от неё прятаться уцелевшие мужики по всем углам столицы, то царь, батюшка ейный, значится, клич бросил, кто царевне радость утехи подарит, тому мужем ей быть и царством править! — продолжил баян.

— О! — воскликнул Заруба. — Я пошёл бы!

— Да замолчь ты! — отмахнулся воевода. — Дальше что было, Полкан?

— Дальше потянулись отовсюду в столицу добры молодцы, — важно ответствовал тот, — и вот как-то поутру в самой дальней и грязной вёске проснулся свинопас Томилка, отряхнул гайно от штанов, космы пригладил, харю умыл и пошёл прямиком до столицы. Дошёл, значится, а там двор ледащий такой мужичонка подметает, хромоногий, плешивый, да и рябой ишшо!

— Ты такой в старости будешь, Горян! — хихикнул Заруба высокому.

— Воевода-батюшка! — возопил бедняга. — Дай, родимый, я этого глистопердёжника со стенки сброшу!

— Заткни пасть, Зарубка! — отрубил Сван Молот. — Не получишь ввечеру винища, сидеть на стенке дозорным останешься!

— Молчу, молчу! — Заруба выставил вперёд ладони, уверяя, что нем будет, как рыба.

— Значится, дошёл Томилка, свинопас смердячий, до царского двора, а там рябой да хромой метлой махает! И спрашивает Томилку: «Что, путник, до царевны идёшь?» А Томилка удивился, мол, ты-то, холоп, откель знаешь? «Дык, — ответствует тот, — все нынче до неё идут, она у нас на весь свет знаменита, блудовка-кудесница! Только, мил человек, ты возвертайся назад, тебе тут делать нечего! И ничего у тебя путного не выйдет!» Обиделся Томилка! «Как — не выйдет? — кричит. — Да я свиноматку уделывал!» «Вот, — твердит ему дворщик, — и иди. Балуй своих свиноматок». Вовсе разобиделся Томилка, кричит: «Не пойду! Сам иди, люби свиноматок! Я до царевны шёл, я её утешу, и царём стану, царством править буду!» «Кто? — вопрошает холоп. — Ты, что ли? А ну, гляди!» — портки спускает, а там! — Полкан сделал большие глаза, помолчал, дав слушающим потерзаться догадками, и торжественно закончил: — А там два витка вокруг ноги и через шею в сапоги! Томилка так и сел наземь! «Видал? — говорит. — Куда тебе? У меня во какой, и то — двор подметаю!»

Задрожала от хохота крепостная стена. Схватились за животы солдаты, пополам согнулся воевода. Долго смеялись, утирая слёзы, покуда обратно обрели дар речи.

— Два витка вокруг ноги, через шею в сапоги, и то двор подметаю! — простонал Сван Молот. — Ну, Полкашка, ну, потешил! Ступай, кончился караул твой, на кухню иди, скажи, я велел чарку тебе налить! Сам за тебя постою! Шибко ты меня потешил, всю тоску прогнал!

— Погодь, воеводушка! Ты слышишь, ли? — спросил Полкан.

Прислушались дозорные, и точно! Удалая песня лилась, приближаясь к стенам крепости. Чистый, звонкий голос ладно выводил, делился с пространством тем, что наполняло душу:

— Ярче пламя прощального костра,

Меня ждёт путь домой.

Длинна дорога, открыт чертог небес,

Сердце давит тишиной.

В руинах мир, я взял всё, что хотел,

Но в душе моей темно.

Рождён идти наперекор, проклятиям вопреки,

Но где бы ни был я, я одинок!

— Что за скальд диковинный к нам в гости пожаловал? — Сван Молот подошёл к бойнице, выглянул. — Край света! — так и ахнул. — Гляньте-ка, ребята!

Из-за поворота выехала телега, но без лошади. На телеге стояла железная печка, на печке — закрытый крышкой огромный котёл, в таких палачи варят фальшивомонетчиков. От котла шла большая труба, хитро соединённая с трубами поменьше и железяками, идущими до колёсных осей. Печь топилась, котел кипел, телега ехала. Спереди на козлах сидела крепкая рослая баба, заплетала рыжую косу и распевала песню:

— Стань стеной! Сердцем живи!

Выбор есть всегда! В битве гибель не страшна!

Верь в себя! Верь и иди!

С сердцем стальным в груди!

— Кронос Всевышний! Что это за чудо-юдо? — поразился Сван Молот. — Чертей она там, что ли, варит, в котле своём? Как её телега без лошади едет?

Баба, видать, давно так странствовала. На телеге пожитки были покладены, большая пуховая подушка сохла на солнышке. Сама странница одета была в простую, луком крашеную рубаху, кожаный щит спереди закрывал тяжёлую пышную грудь. Такой же, должно быть, сзади защищал спину. Истёртая перевязь опоясывала её, а у ноги в богатых, дорогими камнями украшенных ножнах, дремал острый меч. Не просто странница — воительница.

— Вперёд, и не сдавайся! Сжигай мосты! — горланила она. —

Таков нелёгкий путь!

Пусть в крови твой верный меч,

Но помыслы чисты.

С собою честен будь!

Мы вверх взойдём, нас примут небеса!

Враг дрогнул, бросился бежать!

По ком звонят колокола,

О ком стучат сердца —

Их не остановить, не удержать!

Диковинная телега подъехала к крепостной стене.

— Отворяй, начальник! — весело закричала гостья.

— Открыть ворота! — велел Сван Молот.

Сам вниз поспешил, солдаты тоже бежали поглядеть на чудо.

Воительница схватила длинную кочергу, вдела крюк в кольцо крышки, крикнула:

— Поберегись! — и дёрнула.

Крышка отлетела в сторону, густой белый пар рванул вверх, и телега остановилась. Воительница спрыгнула наземь, взяла свой меч, прицепила к перевязи, шагнула к солдатам, глядящим на неё с разинутыми ртами.

— Ты, что ли, воеводою будешь? — безошибочно определила, подойдя к Свану Молоту. — Возьмёшь на службу? — Голубые глаза её на загорелом, веснушчатом лице весело улыбались.

— Откуда ты взялась, златовласка? — расхохотался Сван Молот. — Где добыла такую кастрюлю с колёсами?

— У чертей из ада отобрала! — засмеялась она в ответ. — Возьмёшь на службу-то аль нет, воевода?

— Коль мечом так же машешь, как песни слагаешь, так чего бы не взять? — ответил Сван Молот, ощущая, как под улыбкой её голубых глаз тает лёд в его груди, уходит сердечная боль. — Как зовут-то тебя?

— Елена! — Она шмыгнула носом, не удержалась и громко чихнула.

— Будь здорова! — пожелал Сван Молот.

— И тебе, воевода, не подохнуть! — любезно отозвалась Елена. — Ну, раз на службу взял, дай пожрать чего! — попросила, не церемонясь. — И вина налей чарочку! Другой день не жрамши, во, глянь! — хлопнула себя по животу. — Пузо к хребту приросло!

— Болтай больше! — фыркнул воевода. — В твоём пузе двойню носить можно! Пойдём, Елена, ко времени ты! Нынче пируем, победу над тёмными силами празднуем да весны приход! Добро пожаловать!

К ночи чуть не все воины в гарнизоне вповалку спали, упившись. Лишь дозорные завистливо вздыхали у бойниц; да отряд лучников, коим пить не дали на случай, если обороняться придётся, тоже рано улеглись. Завтра обещал им Сван Молот пирушку, а ныне кто-то и тверезым должен в крепости оставаться. Сам свершал вечерний обход, за порядком посматривал, поднялся на северную башню и увидел там Елену с оловянным кубком в руке, задумчиво глядящую вдаль.

— Ты чего, солдатка? — спросил удивлённо. — Чего полуношничаешь, спать не идёшь?

— Луна взошла, военачальник! — ответила она. — Гляди, лепота какая, глаз не оторвать!

Сван Молот подошёл, встал рядом. Почувствовал теплый запах от её тела, в баньку успела сходить воительница и рубаху надела чистую. Вздохнул воевода. Елена, не оборачиваясь, подала ему кубок.

— Пей! — предложила.

— Оставь себе! — Он отстранил её руку, ощутив на миг мягкую нежность сильных пальцев

— Не жалей! — Она повернулась, сверкнули улыбкой голубые глаза. — Пей, у меня много! Во, гляди! — показала на бутыль, стоящую в ногах. — У ребят твоих в карты отыграла!

— Шустрая ты, Елена! — рассмеялся воевода. — Давай, будь здорова! — осушил до дна кубок, подал ей. — Наливай ещё! — попросил. — Раз такая луна красивая! О себе расскажешь? Откуда ты к нам?

— О себе? — раздумчиво протянула она. — Пожалуй, не сейчас, начальник. Много где хаживала, много чего видела, и редко, когда была дорога моя гладкой, чаще ямы, да кочки, да болота.

— Отдышись тогда, — сказал он, — как захочешь душу облегчить, приходи. Выслушаю.

— А пожалеешь? — Её глаза смотрели внимательно, серьёзно.

— Пожалею! — уверил Сван Молот. — Пошли в опочивальню мою! — позвал запросто. — Я тебя пожалею, приласкаю, а ты — меня. У меня тоже, солдатка, жизни путь не розами усыпан был. Так пойдёшь?

— Немой только нынче не звал меня с ним ложе разделить! — печально усмехнулась Елена. — Теперь ты вот.

— Так чего не пошла? — не понял воевода.

— Тебя ждала! — подмигнула она.

— А, — кивнул он, не разобрав шутки, — тогда идём!

— Очумел ты, воевода, что ли? — грустно вздохнула Елена. — Потешимся, а потом мне как? Жизни ведь не дадут, ржать будут, что постелью себе дорогу в ратники проложила! Тебе-то что, ты главный, а я? Не нанималась бы я к тебе, пошла тогда бы, а так нипочём нельзя! Как же служить, коль в полюбовницах у начальника ходишь?

— Зачем в полюбовницах? — Сван Молот осторожно взял её за руку, подтянул к себе, обнял другой рукой.

Голова кругом пошла от духмяного запаха женщины, прижал её ладонь к своим губам, уверил горячо:

— Не в полюбовницах ходить будешь, в жёнах!

— Чего? — Она отстранилась, оглядела его встревожено. — Вроде, не пьян, — определила, — и не болен. Краешки света, да никак в самом деле спятил!

— Почему? — Сван Молот наклонился, поцеловал её в разлёт рыжих кос, всей грудью вдохнул их живой солнечный дух.

— Ни дня единого меня не знаешь! — пояснила она.

— Велика премудрость! — не смутился он. — К утру всю вдоль и поперёк изучу, точно карту сражений! Пошли, говорю!

— Во, дурной! — захохотала Елена. — А народ и не ведает, что Северным гарнизоном правит сумасшедший! Первую встречную в жёны берёт!

— Ты судьбой мне назначена! — воскликнул Сван Молот, глядя в небесные её глаза. — Королева так сказала! Она тебя со мной рядом увидела!

— Королева? — Каштановые брови поднялись изумлённо, помолчала Елена, обдумывая сказанное и решительно рубанула рукой. — А пошли, если так! — сказала. — Глухой не слыхал лишь, что королева Демира — провидица! Значит, так тому и быть! Пошли!

Сван Молот наклонился к ней, коснулся губами её пухлых губ, раскрыл их, охнул, падая в сладкий омут поцелуя. Долго не отпускал, о времени забыл, а когда ноги держать перестали, колени дрожать начали, отнял свои уста от её уст, потянул вниз к лестнице.

— Ты дракона видел, Сван? — обессилено прошептала воительница.

Он остановился, обернулся, взглянул на неё удивлённо.

— Видал раз, давно было. Королева моя на драконе перенеслась через крепостную стену Сенота и осаду с города сняла. Почему ты про дракона спросила? Тоже доводилось видеть?

— Не-е, — рассмеялась она, — прежде никогда! Теперь только! Ты это, Сван, чисто дракон! Так поцеловал, что всё тело огнём горит!

Расхохотался воевода, увлекая её вниз. И душа вознесла благодарность Кроносу и долгих лет пожелала руанской королеве. Закончились дни его сердечной боли и тяжёлого одиночества.