То, что великое государство Тохтамыша перестало существовать, было осознано на Москве далеко не сразу. Тем паче что вскорости в степи появился новый хозяин, смещавший и ставивший ханов по своему изволению – Едигей (Идигу), оказавшийся, по времени, в чем-то и пострашнее Тохтамыша. И понять, что это все равно конец, что корень дерева подрублен властным Тимуром, что степная держава отныне будет лишь рассыпаться все более и более, понять это было трудно. Хотя и то скажем, что новые московские политики уже не заглядывали в рот ордынским ханам, ловя каждое их похотение, и ордынскую дань временами вовсе переставали давать, но все же почти на столетье хватило степной грозы, и только еще полстолетья спустя, при Грозном, со взятием Казани, можно стало сказать, что Русь окончательно справилась с Ордою, а точнее – вобрала ее в себя вместе со всем улусом Джучиевым, доплеснув вскоре, в стремлении на Восток, до Тихого океана и границ Китая, создавши русско-татарское государство, небывалое в истории, наследовавшее монголам, а до них гуннам, а еще ранее – скифам, за тысячу лет до Христа начертавшим границы этой евразийской целостности.

На Москве о тех дальних далях грядущих и минувших времен, разумеется, никто и не помышлял. Иные, более близкие заботы тревожили умы великокняжеских бояр и молодого великого князя Василия. Заботы эти, притушенные на время несовершившимся нашествием Железного Хромца, вновь начинали блазнить и требовать своего разрешения.

Война с Новым Городом была, по существу, проиграна. То, чего добивался Василий – подчинения Господина Нова Города власти великого князя Московского, – не произошло. И Василий нимало не обманывался полученною данью и черным бором. Споры с вольным городом еще предстояли, и исход их был не ясен никому.

Нижний Новгород пока оставался в великокняжеских руках. Но Семен с Кирдяпою продолжали находиться в Орде, и тоже неясно было: не сумеют ли бывшие суздальские князья в днешней трудноте найти себе сильного покровителя, не дай Бог, самого Темерь-Аксака, и с его помощью воротить себе отцовский удел. «С его помощью могут и великого княжения потребовать!» – домолвливал сам себе Василий. Тверь пока молчала, старый тверской князь и в нынешней новгородской замятне хранил мир с Москвою. В ответ Василий не влезал в кашинские дела, предоставив их на волю князя Михайлы.

Но была иная, незаживающая язва – Литва. Когда прошедшей зимой литвины напали на Рязанское княжество, Василий не подал помощи Олегу. Нынче, кажется, для Москвы наступала расплата за измену. Помогли бы тогда, глядишь, нынче Олег и сам справился бы с Витовтом!

Снова и снова восставал роковой вопрос о сопоставимости политики с моралью, и совершенно строгий, бескомпромиссный ответ гласил, что мораль, порядочность, честь, верность слову – выше политики, а политика, освобожденная от морали, тотчас становится игралищем дьявольских сил.

Не сегодня завтра Витовт разобьет Олега, а там уже зримо подступает черед Смоленского княжества, и приходилось что-то решать.

Василий сидел в избранном им для себя покое, ожидая прихода Федора Кошки, и думал. Когда он был один, без Сони, голова работала яснее и строже, и он понимал тогда, что почти попал в расставленный Витовтом капкан.

При добрых, дельных боярах ему не приходило нужды, как некогда родителю, самому объезжать волостки, строжить волостелей и ключников, собирать дани-выходы. Все это делали избранные бояре, и делали хорошо. Для него же оставалось главное. То, чего Дума не могла и не имела права решать, то, в чем бояре обязаны были исполнять его, Васильеву, великокняжескую волю, а он – волю Божью, ежели правда, что несть власти, аще не от Бога, и он, венчанный на стол государей московских, тем самым становит верховным хранителем княжества. И это главное дело государя было (что от первого боярина до последнего черного смерда знали все!) – береженье и приращиванье Русской земли.

Когда-то прадедушка, князь Данило, оказавшись на крохотном тогда московском уделе, обнаружил, что его земля кругом заперта: выход к Оке и всю торговлю с Волгою держала рязанская Коломна, на Тверской дороге стоял Дмитров, на Смоленской – Можайск, на Серегерском пути – новгородский пригород Волок-Ламской.

Пределы княжества с той поры раздвинулись несказанно. Но оказалось теперь, что путь по Волге оседлал Нижний Новгород, что на западных рубежах стоит, подпираемый Литвою, Смоленск, что Новгород Великий упрямо числит своими и Волок-Ламской, и Торжок, и лишить его по закону этих городов, временно занятых московскою ратью, пока не удается, что тяжелая война с Тверью, выигранная родителем, тоже пока не привела ни к чему, разве что великое княжение Владимирское осталось за Москвою, что и Ростов Великий не вполне еще принадлежит московским князьям, что и северные и южные примыслы государей московских – те же Устюг, Белоозеро, Тула – переслоены и отрезаны от основного удела чужими владениями… А главное, на западе неодолимо растет Литва, придвигаясь все ближе и ближе к рубежам княжества, и вот еще почему не можно поступить с Новгородом слишком круто: возьмет да и откачнет к Витовту альбо к Ордену!

Василий сидел пригорбясь, уронив руки на тяжелую столешницу, покрытую тканною на восемь подножек камчатною скатертью. Одинокий серебряный кувшин с медом и две позолоченные чарки, затейливо изузоренные, с вправленными в их донца рубинами, стояли перед ним и прикрытое круглою горбатою крышкою блюдо с заедками – ожидали гостя. Расстегнутый холщовый летник свисал у него с плеч, касаясь пола, белополотняная рубаха, богато вышитая по груди, была вправлена в прорези рукавов летника и схвачена у запястий шитыми жемчугом наручами. Он сидел неподвижно, слегка постукивая по полу востроносым тимовым, зеленой кожи сапогом, и думал.

Да, у Руси было два внешних супостата – Орда и Литва, Восток и Запад. Собственно, Орда была хозяином русского улуса и зачастую помогала Руси отбиваться от тех или иных западных находников. Орды теперь нет, и разом не стало защиты от Литвы, стремящейся охапить в руку свою все русские волости, давно уже захватившей Киев, Подолию, Червонную, Белую и Черную Русь и теперь все ближе придвигающейся к сердцу Московии, заглатывая одно за другим Северские княжества. И есть к тому же любимая женщина, жена, рожающая ему сыновей-наследников, дочь литвина Витовта, влюбленная в своего – как она считает, великого – родителя…

И он, Василий, глава Владимирской Руси, призванный к тому, чтобы защищать, приращивать, но никому и никогда не отдавать землю, прадедами освоенную, русскою кровью политую, мирволит Витовту, совершая тем самым непростимый грех: измену родине своей! «Веду себя стойно византийским василевсам, что во взаимных которах изгубили империю Костянтина Великого!» – подумалось с горечью.

За окном барабанил сентябрьский дождь. Горница была жарко натоплена, тепло шло из открытых отдушников. Печи топились по-черному, но устья печей выходили туда, на холопскую половину, поэтому здесь было недымно и чисто. Стены покоя обиты рисунчатою голубою тафтой с восточными травами и птицами в кругах узора. Печи покрыты многоцветными изразцами. В прежнем тереме были одноцветные, краснолощеные. А Соне и всего того мало! Просит и просит каменные палаты, как в краковском Вавеле, да и на-поди!

Давеча был Киприан, хлопотал о том, чтобы на месте Сретения чудотворной иконы владимирской поставить церковь, а при церкви устроить монастырь и установить ежегодный праздник двадцать шестого числа августа месяца во славу и честь Пресвятыя Владычицы нашея, Богородицы и приснодевы Марии. От князя требовалось серебро и мастера каменного и иконного дела. Василий приказал выдать митрополиту и то и другое. Он начинал все более понимать Киприанову кипучую деятельность с его стремлением возродить византийские церковные традиции на Руси и тем охотнее помогал владыке в его неустанном церковном зиждительстве, касалось ли то иконного письма, книг, руги монастырям или, как теперь, каменного зодчества. А каменный терем в Кремнике построил пока себе один Владимир Андреич, и объяснить Соне, что надобно так, что лишнего серебра в княжеской казне нету, что налоги с крестьян он увеличивать никогда не станет, иначе не стоять земле, что, наконец, в рубленых теремах и теплее, и суше, нету той промозглой сыри, что бывает зимой даже и на Западе, в каменных рыцарских замках, – объяснить все это Соне было чрезвычайно трудно!

И теперь, заслышав, что Витовт приближается с войском к Смоленску, якобы для того, чтобы боронить Русскую землю от Тимуровых орд, Василий сидел один, сугорбя плечи, и не ведал, что ему вершить.

Он задумался так, что не услышал осторожного скрипа двери у себя за спиною, и, лишь когда старый московский посол прокашлял, дабы обратить на себя внимание молодого князя, Василий обернулся и поднял голову.

– Здравствуй! Садись! – сказал просто, кивнув боярину.

Хлопнув в ладоши, вбежавшему слуге указал кивком головы на стол. Тот поднял крышку, под которой на блюде оказались разнообразные заедки: печево, хрустящие печенья и пряники, киевское варенье (засахаренные фрукты), сушеные винные ягоды и грудка чищеных грецких орехов. Отдельно достал из поставца чашу спелой морошки со вставленною в нее серебряной ложечкой и тарель вялых белозерских снетков, расставил и налил до краев обе чары, исчез.

– Закусывай, Федор, чем уж Бог послал! – произнес Василий с беглою улыбкой. – Кумыса у меня нет, а кислого молока могу предоставить сколь хошь!

Федор Кошка в свой черед усмехнул, подымая чару. Приглядываясь, увидя прямую заботную складку лба молодого государя, его безулыбочный взор, лицо в мягкой, но уже и густеющей бороде, отметил про себя: мужает князь! Ометил и то, что Софьюшки, княгинюшки, не было рядом, чему тихо возрадовал.

– Нынче сына в Орду посылаю заместо себя! – высказал князю. – Пущай уведает, как тамо и што, кто теперича, значит, у власти…

Федор все еще был крепок на вид, но углубились морщины чела, посеклись седые волосы… «Стар! Поди, и ездить ему туда-сюда становит трудно!» – думал меж тем Василий. Сын Кошки, уже маститый боярин (татарской речью овладевший еще в отроческом возрасте под руководством отца – тогда уже Федор Кошка готовил себе замену!), был крепок, раж, красовит, о татарах говорил с легким ласковым пренебрежением, как о немысленых детях… Не споткнуться бы с того ему в делах посольских! Верно, пото отец и послал ныне его одного, дабы поучить уму-разуму.

Василий, привстав, налил сам, не вызывая прислугу, по второй. Федор, беря щепотью с тарели, с удовольствием жевал вялые снетки, пренебрегая иноземною сладостью.

– Бают, – сказал, – на Темерь-Аксака рати повел, а – Бог весть! Темерь-Аксак ноне на Кавказе, а Витовт Кейстутьевич в Смоленской земле! Не стало бы худа какого! Али опеть на князя Олега кинетси?

Оба замолкли, слушая усиливший и теперь звонко барабанящий по тесовой кровле дождь.

– Грузди пойдут! – высказал Федор, наставя морщинистое ухо.

Доселе стояла сухмень, и грибов почти не было. Василий молча кивнул, представивши вдруг, как великий Федор Андреич Кошка, в холщовом летнике и… в лаптях, поди, – как иначе в лес-от пойти, тем паче в мох, в сырь? – кряхтя, вылезает из телеги, рыщет по перелеску, собирая круглые, похожие на спрятанные во мху луны, грибы, как садится на пень, отирая взмокшее чело, обращаясь к слуге, не приказывает, а просит: «Донеси пестерь до телеги, Гавшенька, больно притомился, стар стал!» – и сидит, и ждет, один, в русском дикорослом лешем лесу, отдыхая душою после бесконечных степей ордынских, вяло отмахивая от лица настырного, тоже вялого осеннего комара, а глазом уже облюбовал густой ельник в том вон ложку, где нать быть добрым груздям!

Сам Василий грибником не был, не занимало, но хорошо понимал тех, кто по осеням жизни себе не находят, не сходивши несколько раз в лес, хоть и не боярская то, и даже не мужицкая, а скорее бабья утеха – грибы собирать! И Кошку понимал ныне.

Соня днями получила грамотку от отца. В ней он тоже писал о походе на Темирь-Аксака, но Василию все не верилось. Опас был: не на Москву ли ладится дорогой тесть? Добро, дружины, что стерегли Оку, еще не распущены. Не то соромно было бы противу родича своего собирать ратных, а и с несобранною ратью как? И жене не скажешь!

Кошка явно избегал говорить о Софье, и это втайне задевало Василия, хотя и то помыслить: о чем бы стал баять днесь старый боярин? Венчанная жена! Нет покойного Данилы Феофаныча, ох нет!

– Рязане-ти ведают ле? – вопрошает осторожно Федор (а невысказанное: предупредить нать!).

Василий кивает несказанному:

– Упреди! – возражает, хошь и то примолвить – ранее нас, поди, уведали!

– Юрий-то Святославич на Рязани теперь?

– У тестя в гостях! – досказывает Кошка.

Смоленские князья разодрались, словно клубок змей. В братней которе могут и города не удержать. И помочь никак в такой нуже! Юрий Святославич нравен, свиреп, женолюбив, жесток, но все же князь прямой, паче Глеба Святославича будет! Он один и есть соперник Витовту… Олег… Опять Олег, тесть князя Юрия, должен вмешатися, коли какая пакость от Витовта изойдет.

– Думу собирать? – спрашивает Федор Кошка.

Ушел боярин, и князь продолжает сидеть, так ничего и не решив. Неужели во всех древних семьях одно и то же: гордость и спесь, воспрещающие помыслить о грядущем, взаимное нелюбие близких родичей, до того, что чужому начинают верить больше, чем своему, а далее – распад и гибель. «И станут князи про малое – „се великое“ – молвити, а сами на себя крамолу ковати», – как сказано в древней, еще доселешной повести…

Вести пришли всего через несколько дней. Витовт, не переставая повторять, что идет на Темерь-Аксака, двадцать восьмого сентября, подойдя накануне к Смоленску, обманом захватил город.

Сперва обласкал вышедшего ему встречу Глеба Святославича, потом вызвал всех князей и княжат к себе, якобы на третейский суд, обещая разобраться в их семейных спорах, а когда эти дурни, неспособные навести порядок в своем дому и поверившие в «заморского дядю», прибыли всею кучей к нему в стан, приказал тут же похватать их всех и поковать в железо, после чего вступил в безначальный, не готовый к обороне город, объявив его своим примыслом, а на стол посадивши литовского князя Яманта с боярином Васильем Борейковым. «Се первое взятье Смоленску от Витовта», – писал впоследствии владимирский летописец.

Московская рать так и не выступила на помощь городу. Дума уперлась: перед лицом-де Тимур-Аксаковой грозы воевать с Литвою нельзя! Сперва надобно выяснить, что творится в Орде, станет ли хан (и какой?) на помощь московскому великому князю (Ольгердовы нахожденья были еще у всех свежи в памяти). Да и мало того, пришло бы воевать и с Польшею! И все для чего? Дабы протянуть руку Олегу Рязанскому? Воротить стол смоленским князьям, рассорившимся между собою? Юрию, тестю Олега? То-то вот! Словом, не выступили. А о том, что кричала Василию и чего требовала Соня в княжеской опочивальне с глазу на глаз, лучше и вовсе не поминать. А вслед за тем наступила зима.