На Москве обо всем, что происходило на далеком Кавказе, сперва не ведали вовсе. Во всяком случае, еще в мае и даже в июне о битве на Тереке тут попросту не знали. Знали только, что царь Тохтамыш ушел воевать с Железным Хромцом, Темерь-Аксаком, куда-то за Кавказские горы. Ушел и ушел! И то уже было хорошо, что далеко от нас! Копали ров, готовились к покосу, косили, в сухмень пережили очередной пожар, потом деятельно рубили новые хоромы взамен сгоревших. Тревожные слухи начали доходить только в июле, когда выяснилось, что Темерь-Аксак не только разбил Тохтамыша, но и преследует остатки его войск, продвигаясь к северу, и уже дошел до Самарской луки, все уничтожая на своем пути.

Старик Федор Кошка нынче болел, оставался дома, а без него ордынская почта работала плохо, вести запаздывали, доходя, когда уже поздно становило что-либо решать.

Прознавши о поражении Тохтамышевом (размеров этого разгрома никто еще представить себе не мог), балагурили, поминали давешнее московское взятие, толковали о том, что так-де ему, разбойнику, и нать! На татаринов с ордынского двора в Кремнике поглядывали с лукавым прищуром. Однако больше занимала и бояр, и посад судьба князей суздальских да неодоленные новогородцы, снова начавшие подымать голову. Тревожил и Витовт. Софьин возок провожали в улицах косыми взглядами. Василий бесился, а что содеешь? «Мнения народного» воинской силою изменить не можно!

Иван Федоров тоже, как и все, был в хлопотах. С пожара слегла государыня-мать, приходилось разрываться между двумя службами, владычной и княжой, да сверх того вести хозяйство в Островом, где уже начинал поспевать хлеб. А на жатве господину не быть – недостанет и хлеба! И потому слухи о Темерь-Аксаке так же мало занимали его, как и других.

Замятня началась в торгу, среди купцов, когда дошли от убеглых гостей торговых прямые известия о Тимуровых зверствах в Поволжье. Паника перекинулась на посад. Известно: чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу. Тех, кто вчера еще подсмеивался над Тохтамышевыми злоключениями, охватил страх. Вспомнили вдруг, что Владимирская Русь считается ордынским улусом и, как таковая, очень может быть разгромлена Тимуром. Кучками собирались в улицах, стояли у княжого двора, у митрополичьих хором. Василий мотался в седле, спешно стягивая дружины для защиты столицы. Про себя знал, что против Тимуровых орд с наличными силами все одно не устоять. Ночами плакал от бешенства, тряс за плечи Софью, не желавшую покидать Москвы, кричал, сдерживая голос:

– Уезжай! Сына увози!

Но Софья, исхудавшая в супружеских любовных безумствах, упорно не желала бежать из города, веря в неодолимость белокаменных стен и башен.

– Не для того строят города и обносят стенами, чтобы после бежать из них! – говорила она упрямо, глядя почти с ненавистью в глаза Василию. – Ежели бы батюшка сдавал Вильну при каждом немецком нахождении, давно бы и вся Литва принадлежала Ордену! Дак то – рыцари! А тут степняки, какие-то чагатаи, и ты боишься их?!

Ночью они лежали рядом, обнявшись, и Соня тихо плакала, просила:

– Не бросай меня! Не оставляй одну! Посадские мужики меня не любят! Из-за батюшки! И бояре…

Она начинала перечислять своих истинных и воображаемых врагов. Василий закрывал ей рот поцелуем:

– Спи! Ты моя венчанная жена, кому я тебя отдам? Чать, я не Тимур, не Тохтамыш, гарема у меня нет, и десятка жен тоже! А што не любят… То образуется… Спи!

Она прижималась к нему, вздрагивая, прятала страх в его сильных мужских объятиях, в слезах засыпала. Василий лежал, обнимая жену, и думал, что полков все одно не собрать, а дружины бояр и самого князя противу Тимура не выстанут. Уже дошли известия, теперь отнюдь не встречаемые насмешкою, что Тимур неодолим, что его рати захватили многие земли, что он чтит своего бога и безжалостно казнит всех, кто не бесерменской веры, и что с его победою настанет конец православному христианству, а значит, и конец Владимирской Руси. Владычный летописец записывал потом перечень «царств и княжеств», завоеванных Железным Хромцом:

«А се имена тем землям и царствам, их же попленил Темирь Аксак: Чагадае, Хурусуне, Голустани, Китай, Синяя Орда, Ширазы, Испаган, Орначь, Гилян, Сизь, Шибран, Шамахи, Савас, Арзунум, Тефлизи, Тевризи, Гурзустани, Обези, Гурзии, Багдать, Темирькабы, рекше Железная врата, и Усурию, и Вавилонское царство, иде же Навходнасор был, иже Иерусалим пленил и трех отрок, и Севастию, иде же мучени сорок мученик, и Армению Великую, иде же был Григорий епископ, и Дамаск Великий, и Сарай Великий. Со всех сих земель Темирь Аксак дани и оброкы имаше, и на войну ходять с ним»[22].

Василий лежал, слыша под рукою, как Софья, наплакавшись, начинает засыпать, и силился представить себе все эти неизмеримые пространства Ирана, Хузистана, Мавераннахра, Хорезма, Багдада и Шемахи, неведомые ему Кавказские горы, восточные города, наверно похожие на Сарай, но несравненно более пышные, завоеванные Тимуром, и башни, сложенные когда-то из живых людей, оскалившиеся черепа в развалах глины, начиная понимать ужас иных своих бояринов, что, дай им волю, тотчас разбежались бы, забиваясь куда-нибудь в леса, за Устюг, а то и за Камень, лишь бы спасти голову от Темир-Аксакова нахождения…

И Русь снова в развалинах? В пепле сожженных городов, обезлюженная, как два столетья назад, после Батыева погрома? И все попусту? И батюшкина победа на Дону, и строительство городов, и умножившиеся силы, и мужики, которых толпами погонят в полон?

Он сжимал зубы, сильнее прижимал к себе сонную Софью. «Не отдам!» – шептал и не ведал, что вершить в днешней беде. И не ведали того думные бояре, не ведал сам Федор Кошка, никогда не имевший дела с Железным Хромцом.

В Москву ручейками продолжали подходить созываемые отовсюду дружины. Спешно поправляли стены, завозили снедный и ратный запас, дрова и сено, чтобы при нужде было мочно выстоять в осаде зиму, не погибнув от голода и холода. Кметей с воеводами тотчас отправляли к Коломне, стеречь переправы через Оку, и, как древле, как встарь, оставляя на волю судеб и захватчиков Рязанское княжество.

Весть о разгроме Ельца, ставшего новым Козельском, обрушилась на Москву как гром с небес, как первый вал надвигающейся бури. Передавали, что елецкий князь, с жалкою дружиной своей, героически пал в битве на валах города, что все жители Ельца перебиты или взяты в полон, а город сожжен и едва ли не сровнен с землей… После Ельца настанет черед Тулы, потом Рязани, а там и Москвы. В городе уже начиналась паника. Как устоять? Беспрерывно заседала Боярская дума, каждый предлагал свое, и все понимали – не справиться! И бежать не можно, и так же не можно остановить Тимура, ежели он захочет двинуться дальше. И уже подступило безумие, уже москвичи готовы были ринуть в неоглядный, неостановимый бег.

И тут выход подсказал митрополит Киприан, предложив перенести в Москву из Владимира чудотворный образ Пречистой Богоматери, когда-то привезенный во Владимир из Киева Андреем Боголюбским, в те еще, досельные времена, а в Киев доставленный из Цареграда, и писанный едва ли не самим евангелистом Лукой или хотя являвшийся «противнем» (копией) того, древнего образа.

Лик Киприана, когда он говорил это, был ясен и тверд. Византиец верил в заступничество Богоматери, и эта вера придавала силу его словам, когда он поминал, как Богоматерь спасла Царьград, распростерши над городом свой покров, и эта вера остановила панику, спасла Москву от позорного бегства.

Уже назавтра, под звон колоколов всего города, люди молились в церквах, ожидая чуда и заставляя себя поверить в чудо.

это говорил Киприан с амвона Успенской церкви плотно набившемуся в храм и обступившему его снаружи народу.

Вся площадь перед соборами была полна. Иван Федоров стоял в стороже, сдерживая посадских, не подавили бы друг друга невзначай, а губы сами шептали слова молитвы вослед другим. Побывавши в Орде, он более других понимал, что может грозить городу и волости, ежели Тимур перейдет Оку. Молился сурово, как редко молился когда, и знал, что в этот же миг государыня-мать, стоя на коленях в новорубленой горнице, тоже молит Господа: да не попустит гибели чад своих! И молят о том тысячи и тысячи, и Киприан выходит на паперть, как бы осиянный светом, и уже в этот миг отпадают все обиды и злобы, что имеет на него владычный даньщик Иван Федоров. Киприан сейчас – духовный глава земли, он заменяет и усопшего Алексия, и самого Сергия Радонежского должен заменить! Господь да умилосердит над Русскою землею! Точно так два столетья спустя стояли и молились в храме Троицкой обители, осажденной полками, перед тем, как взяться за оружие и в сотый раз неустрашимо выйти на стены, спасая Русь.

Гремит хор, и хору подпевает вся площадь, а посланные от князя и владыки, с избранными боярами во главе, уже скачут по Владимирской дороге с приказом доставить святыню в Москву, не умедливая ни мгновения.

Во Владимире творится свое действо. Собираются священники всех владимирских церквей, с пением служат перед иконою канон Богородице. Икону бережно вынимают из киота. Ее понесут на руках, сменяясь, передавая образ друг другу. Икону провожает из града Владимира в самый праздник Успения весь город. Мужи и жены, иные с грудными младенцами на руках, отроковицы и вьюноши, кто еще не выступил с полками к московскому рубежу, молясь и плача идут вослед шествию многие версты, и звучит согласное пение, и люди падают на колени, целуя образ, прежде чем воротиться домой.

Под Москвой шествие встречают новые, множайшие толпы. Встречает митрополит с причтом, с крестами, в золоте риз, епископы и архимандриты, игумены, иереи всех степеней, монахи пригородных обителей и безбрежное море посадских, поверивших в защиту Пречистой и теперь, теснясь, рвущихся к иконе. Иноки и инокини перемешиваются с лабазниками и ремесленным людом, старцы, нищие, убогие, иные без ног, почти ползком вылезшие встречь, слепцы со своими поводырями – и эти хоть прикоснуться, хоть поцеловать край дорогой доски… Малые отроки шныряют под ногами, тоже пробираются вперед, с глазами, расширенными от восторга. При виде несомой иконы московляне рядами падают на колени, молятся, не сдерживая слез, и поют, поют…

Киприан подымается на самодельный амвон, выстроенный час назад посреди поля. Он едва ли не впервые служит не в храме, говорит не с прихожанами или князем, а со всем народом московским. В этот час он даже забывает о себе, о своем всегдашнем хотении земной славы.

– О всесвятая владычице Богородице! Избави нас от нахождения безбожных агарян, хвалящихся достояние твое разорити!

Защити князя и люди твоя от всякого зла, заступи град сей и иные грады и страну, в них же прославляется имя Сына твоего и Бога нашего!

Избави нас от нахождения иноплеменник, от поганых пленения, от огня и меча их и от напрасного убиения!

Избави от обдержащая нас скорби, и от печали, и от настоящего гнева!

Беды и нужа премени, от всех сих предлежащих нам искушений пришествием своим к нам и благоприятными молитвами к Сыну своему и Богу нашему свободи!

О пресвятая госпоже, владычице Богородице, умилосердися на нищиа и убогыя и скорбящия люди твоя, на тя, бо, надеющеся, не погибнем, но избудем тобою от враг наших!

Не предай же нас, заступнице наша и надежда ненавидящим нас, но советы их раззори и козни их разруши, и во время скорби сия. нашедшая на нас, буди нам теплая заступница и скорая помощница и предстательница, да избывше от всех злых, находящих на нас, благодарне ти возопием: «Радуйся, заступнице християном и покрове граду нашему!»

И тысячеусто повторяет площадь окрест:

– Радуйся!

Икону приносят наконец в соборную церковь Успения и помещают на правой стороне («Где она стоит и до сих пор», – прибавляет летописец). Город молится, город ждет чуда.

Ночью Софья посовывается к мужу, трется щекою о рукав его сорочки, спрашивает наконец тихонько:

– Ты веришь?

– Во что? – не понимая со сна, вопрошает Василий.

– В избавление!

– Верю. Верую! – твердо отвечает он, просыпаясь совсем. – Все иное, что мог я содеять как князь, уже сделано!

Ему в сей час открывается суровая истина восточного православного христианства, мудрость, ведомая любому крестьянину во время ежегодной страды: человек должен приложить к деянию все, и последние, силы, досуха выжать себя, и тогда – но только тогда! – ему и поможет Господь.

И Софья молится, впервые, кажется, сердцем уверовав в спасительную силу православных молитв. Молится, потом, прижимаясь к Василию, пряча лицо у него на груди, говорит тихонько:

– Я, кажется, вновь понесла. И опять, по приметам, знахарки говорят, тяжела мальчиком!

Он медлит. Погружает пальцы в ее разметанные волосы. «Родная моя!» – думает он со сладким восторгом и уже не говорит, что ей надобно уезжать в Кострому. «Выстанем, спасемся вместе!»

Позднее доходит слух, подтвержденный еще через сутки скорым гонцом, что в тот же день, двадцать шестого августа, в день Сретения иконы на Москве, Тамерлан повернул свои рати и ушел на юг, так и не тронувши ни Рязанского княжества, ни Москвы.

В преданиях существует легенда, что ему явился в виденьи чуть ли не сам святой Сергий, что Тимура постиг мгновенный ужас, воспретивший ему двигаться дальше к северу… Мы не знаем.

Можно напомнить и иное: кончался август. Орда была еще далеко не одолена. От Ельца до Москвы путь неблизок. Сохранившиеся части Тохтамышевых войск отступили в Крым и на Северный Кавказ. Появись во главе их дельный полководец, вроде того же Идигу, и Тимур, отрезанный от своих баз, попал бы в очень затруднительное положение. Рисковать новою войною не стоило.

Говорилось и то, что Тимуру донесли о якобы неисчислимом урусутском воинстве. Мы не знаем, повторю, мы не знаем! Но дата его ухода к югу совпала с датою Сретения чудотворной иконы Богоматери на Москве день в день. Этого Киприан – во всяком случае, как бы ни жаждал того – ни выдумать, ни устроить не мог.

И еще одно чудо произошло того же двадцать шестого августа 1395 года. Турки подходили под Царьград с царем Колочаном, сыном Андроника, и Мануил сумел отбиться от них. Господь не допустил в этот раз полной гибели христианской святыни.

Тимур сидел на кошме в походном шатре. Болела нога. Не в отдаленьи от шатра дымились развалины разгромленного Ельца, русского города, в арабских хрониках названного Кара-Су (ежели «Карасу» не Чернигов!). Ему привели русскую пленницу, раздетую донага. Он хмуро оглядел трепещущую красавицу, отметил плескавшийся дикий ужас в ее глазах, задумался, совсем занавеся взор густыми бровями. (К старости все чаще в минуты усталости его веки непроизвольно сами упадали, закрывая глаза.) Наконец махнул рукою, веля увести девушку прочь и вернуть ее сорванную долгую рубаху. «Быть может, потом…» – подумал скользом, без вожделения. Иные заботы угнетали его теперь. Неодоленный Крым, еще не разгромленные тумены Актау и Утурку на Северном Кавказе, близящаяся осень и зима, как говорят, в урусутском краю необычайно суровая.

В «Книге побед» Шераф-ад-Дина Йезди, придворного летописца Шахруха, говорится о разгроме русских городов, чуть ли не самой Москвы, об огромной добыче: рудном золоте и чистом серебре, затмевавшем лунный свет, холсте и антиохийских домотканых тканях, блестящих бобрах и несметном числе черных соболей, горностаев, рысьих, лисьих и беличьих мехах, необъезженных жеребцах, несметных сокровищах, о захваченных Тимуром схожих с пери русских красавицах, «подобных розам, набитым в русский холст».

Шераф-ад-Дин явно дал волю своему воображению. Не было разгрома многих русских городов, был один уничтоженный Елец, после чего Тимур повернул к низовьям Дона, взял и разрушил Азов, разгромил черкесов на Северном Кавказе, проделав трудный путь по выжженной степи, всюду уничтожая «неверных», превращая войну с Ордою в истребительный религиозный джихад, и уже зимой, возвращаясь назад (в войсках свирепствовал голод: за тощего барана, за миску муки отдавали горы серебра), Тимур, дабы не уморить своих гулямов, взял Сарай и Хаджи-Тархан, предоставив воинам их разграбить, после чего сжег оба города, разметав развалины мечетей, медресе и дворцов.

В степи он посадил ханом своего ставленника, Койричак-оглана, вскоре, однако, погибшего при невыясненных обстоятельствах (по видимому, он был отравлен).

Два года спустя к Тимуру прибыли из Белой Орды послы Темир-Кутлуга и Идигу (Едигея) с просьбою принять их повелителей в подданство. Тимур «внял их просьбе», поставив ханом Джучиева улуса Темир-Кутлуга, внука Урус-хана, при условии «покорности и подчинения».

Тохтамыш все еще пробовал сопротивляться. В 1396 году осадил было Кафу, но был отбит. Когда на выручку Кафы подошел Темир-Кутлуг, Тохтамыш убежал в Киев, где заключил союз с Витовтом… Но все это было потом. Теперь же, осенью 1395 года, двадцать шестого числа августа месяца Тимур поворачивает от сожженного Ельца на юг. Было ли ему какое видение? Да и полно: замысливал ли он вообще поход на Москву?