Головной убор невозможно тяжелый, даже если не ходить, а сидеть в паланкине. Я щурюсь от слепящего света. Рев толпы оглушает; кажется, будто радостные крики стали твердыми и давят на меня со всех сторон. Тем не менее дорога к Бакхтину свободна, ибо никто не осмеливается встать на пути у богини.

Процессия движется около часа по грязным и пыльным улицам, а в воздухе висит запах пота. Разница температур сбивает с ног. Я и не подозревала, насколько легко дышалось в жреческих покоях вокруг храма Гханатукх. Какое облегчение добраться до центра города. Здесь расположен храм Ширатукх – Малый храм, младший брат моей резиденции. Ширатукх славится изысканной позолоченной резьбой на стенах и мерцающими покатыми крышами.

Священная стража – элитное аритсийское подразделение – расставлена по периметру храма, все в боевой готовности, руки небрежно сжимают вложенные в ножны кукри. За спинами висят хитроумные штуки, называемые «ружьями». Их привезли с Западного континента. Шаманов среди стражи нет; каждый, кто владеет магией, слишком ценен, чтобы использовать его в карауле.

Однако даже стражи, не имеющие ранга, более чем подготовлены к службе. Они держатся настороженно и полны решимости предотвратить повторение трагедии, случившейся десять лет назад, когда отобрали меня.

Их бдительный вид напоминает мне о том времени, когда мы с другими кандидатками выпили по глотку церемониального вина, когда воздух наполнила вонь горелого мяса…

Нет. Не могу. Не время предаваться воспоминаниям, когда от сегодняшнего отбора зависит моя судьба.

Я глубоко выдыхаю, снимая напряжение с плеч. Все будет хорошо. Я почти десять лет справляюсь с городом и с демоном, который сидит у меня внутри. Что со мной может случиться?

Думаешь, ничего? – фыркает Илам. Я его игнорирую.

Носильщики опускают паланкин только внутри храма; нога Рашматун не должна касаться неосвященной земли. Мелкими, осторожными шажками я выхожу из паланкина. Жрецы только что закончили возводить барьер вокруг храма, чтобы праздные зеваки не могли ничего подслушать. Десять лет назад достаточно было одного жреца, чтобы наложить заклинание. Теперь требуется десять.

Харун уже ждет внутри. Он жестом велит мне следовать за собой. Мы проходим мимо скульптур десяти Прародителей Аритсьи и низших божеств, одни высоки, внушительны и грозно скалят клыки, другие с мохнатыми лапками, мелкие и кроткие. В воздухе витает аромат дыма и благовоний. В храме сумрачно и прохладно, и он такой же бесчувственный и неподвижный, как камень, из которого вырезан.

Мы с Харуном обходим весь храм, пока не добираемся до первого святилища. Шеренга из десяти коленопреклоненных девочек, каждая не старше шести лет, вжалась в стену.

Почти десять лет назад я была одной из них – боевой, исполненной надежд и испуганной. Меня страшило могущество богини, а еще больше то, что со мной будет, если я им не овладею.

Теперь я богиня. У меня есть власть казнить и миловать.

Девочки складывают ладони и склоняют голову.

– Да прибудет с нами твоя мудрость, Рашматун, – хором говорят они нараспев.

– Мудрость богов улыбается вам сегодня, – заканчиваю я приветствие.

Интересно, какой они меня видят. Внезапно в голове всплывает образ Чандри – она была такой высокой, такой царственной и статной. Прежде всего, она была прекрасна. Глаза сияли, будто звезды в безоблачную ночь, а губы были нежными и пухлыми, как цветочные лепестки. Ее голос был сдержан и холоден, словно у богини, и, услышав его впервые, я задрожала от страха и благоговения.

Как всегда, мои воспоминания о ней – какими бы яркими ни были – гаснут во тьме. На меня накатывает разочарование. Почему? Я должна помнить больше, теперь, когда стою в месте, где мы познакомились. Почему?

Мои мысли возвращаются в храм; только лучи, проникающие через вход, рассеивают мрак святилища. Я изучаю девочек с безжалостной деловитостью, словно коршун, выбирающий добычу. Слои румян и пудры не в силах скрыть мои костлявые черты, и я соизволяю ободряюще улыбнуться. Некоторые девочки разочарованы, другие пытаются сохранить самообладание.

Должно быть, они выпили церемониальное вино до моего прихода. Ни одна не выказывает желания упасть в обморок.

– Правитель Харун, – говорю я.

Жрец склоняет голову и выходит, оставляя меня наедине с кандидатками.

Процесс отбора Ракхти в Бакхтине держится в строжайшем секрете и ведом только самим Ракхти. Кандидаткам, не прошедшим отбор, запрещено разглашать подробности, а любые слухи немедленно пресекаются. Единственное, что остается неизменным, – жрецы должны подготовить сотню козлиных голов и разложить их во внутреннем святилище. Остальное – дело Рашматун.

Или, как в нашем случае, мое дело.

Я знала бы, как проводить отбор, если бы девять других девочек на прошлом отборе не умерли до начала Испытания. Однако теперь это не важно.

Пора встряхнуть этих неженок.

Я указываю на случайную девочку. От неожиданности она подпрыгивает.

– Ты, – я понижаю голос, используя преимущества пещеры, – скажи, почему ты заслуживаешь стать Ракхти?

– Я… я…

– Говори, дитя. Не трать мое время.

– Я… я прошла первое испытание, – заикается она. – У меня тридцать две добродетели, моя богиня. И я… я родилась под счастливой звездой…

– То же самое можно сказать про всех девочек, которые сидят рядом с тобой. Придумай причину получше.

Она открывает рот, затем закрывает.

– Ты! – Я указываю на другую девочку. – Почему ты заслуживаешь стать Ракхти?

– Я… – Она запинается, но приходит в себя быстрее первой. – Это принесет честь и благословение моей семье, Рашматун.

Очевидно, она повторяет то, что вбили ей в голову родители.

– А как быть с людьми, которыми ты будешь управлять? Разве им не положена доля в благодати, которую ты принесешь? Как может сосуд Рашматун быть таким эгоистичным?

В ее широко раскрытых глазах замешательство. Разумеется, я не жду, что она осмелится мне возразить.

Я перехожу к следующему ребенку, затем – к следующему. Вскоре большинству приходится столкнуться с необходимостью отвечать, и ответы становятся все более отчаянными и напыщенными. Я, скорчив злобную гримасу, демонстративно расхаживаю взад-вперед по узкому пространству пещеры. Девочки ежатся, забывая держать осанку, и вместо широко раскрытых восторженных глаз я вижу сгорбленные плечи и сжатые губы.

– Ты, – киваю я на восьмую девочку, которая сидит крайней справа.

У нее скромный, собранный вид, в отличие от других, которые уже заливаются слезами.

Какая странная.

– Почему ты заслуживаешь стать Ракхти?

– Потому что я хочу быть Ракхти, – спокойно отвечает она.

На этот раз я в замешательстве. Я прогоняю шок звонким смехом.

– А почему ты хочешь быть Ракхти?

– Без особой причины, моя богиня.

Пренебрежительный ответ. Даже грубый. Но что-то в ее тоне удерживает меня от гнева, и, напротив, притягивает.

Я оцениваю черты ее лица. Она прекрасна, как капли росы на траве, с нежной детской кожей и узким вздернутым носиком. Но ее красота меркнет в сравнении с любопытством, с которым она меня разглядывает. Она еще в самом начале пути, но я уже вижу остроту ее ума, готовность бросить вызов огню, чтобы узнать что-то новое.

Возможно, сама она этого не сознает, но я чувствую настоящую причину, которая стоит за ее словами. Она действительно хочет стать Ракхти, но куда сильнее хочет знать, что значит быть Ракхти.

Интересненько, бормочет Илам.

– Видимо, тебе будет полезно подумать о том, почему ты хочешь стать Ракхти, девочка. – Я отстраняюсь и отхожу к другому концу шеренги. – Нельзя достичь чего-то, просто если этого захотеть.

– Да, Рашматун, – скромно отвечает она.

Я задаю тот же вопрос двум оставшимся девочкам и быстро выслушиваю их ответы. Все это время девчушка не сводит с меня глаз. В отличие от других, она наблюдает за мной не потому, что хочет предугадать мои непредсказуемые поступки. Она не сводит с меня глаз, потому что наслаждается моими движениями, подмечая малейшие изменения тона и позы, как будто собирается мне подражать.

Обводя взглядом всю шеренгу, я изо всех сил стараюсь не задерживать на ней внимание.

– Вы по очереди войдете во внутреннее святилище и пробудете там пять минут, – говорю я. – Время будете отсчитывать сами. Если выйдете раньше, немедленно покинете храм Ширатукх. Если выйдете с криками или плачем, тоже выбываете. Вы меня поняли?

– Да, Рашматун, – отвечают они хором.

– Ты, – киваю я странной девочке. – Пойдешь первая.

Она склоняет голову:

– Да, моя богиня.

Малютка встает, разворачивается в сторону коридора и шагает в темные глубины храма без всякого источника света, который указывал бы ей путь; шаги твердые и уверенные. Она либо по-настоящему бесстрашна, либо понятия не имеет об ужасах, которые таятся во тьме.

Я вспоминаю, как Икта влез ко мне в окно до восхода с взлохмаченными волосами и выпачканным лицом.

– Механизм в Ширатукхе, – выпалил он, задыхаясь. – Я буду позже, чтобы им управлять.

Живая, двигающаяся, изрыгающая пламя козлиная голова посреди мертвых голов.

Когда я впервые увидела эту тушку, то от страха не смогла пошевелиться. Отвратительно пахло гнилью. Мерзкая вонь крови и ползающие личинки приводили в ужас.

Кавита заставила меня дотронуться до тушки – петуха или утки, уже не помню – и прижать к себе. Запустить пальцы в холодную, склизкую плоть. Я рыдала, умоляя Кавиту меня отпустить, но она обняла меня за шею и велела преодолеть страх смерти – принять его.

Я была тогда совсем ребенком. Дети легко пугаются.

Странная девочка не исключение.

Я подавляю ухмылку, играющую на губах. То-то будет веселье.

Мы с девочками ждем в тишине. Мучительно тянутся секунды. Я начинаю хмуриться. Сколько прошло времени? Две минуты? Три? Она уже вошла во внутреннее святилище? Почему я ничего не слышу? Я знаю, что внутреннее святилище находится в глубине храма, но в узком сжатом пространстве ни один шепот не вырвется наружу. Она уже должна была закричать.

Неужели Икта меня подвел?

До меня доносится шлепанье босых пяток по камням. Желудок сжимается. Девочка выходит из коридора, целая и невредимая. Каждая складочка ее сари на своем месте. Она улыбается мне, прикрыв глаза ресницами. Я смотрю на нее; на одно долгое мучительное мгновение мое дыхание останавливается.

Она все испортила. Она должна была закричать, разрыдаться от ужаса. Она не должна была пройти отбор. Никто из них не должен его пройти.

Премудрая богиня, смеется Илам.

Я расправляю плечи и беру себя в руки, хотя насмешки демона лишают меня самообладания. Я должна довести отбор до конца, дать шанс всем кандидаткам, прежде чем приму окончательное решение. Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, когда вызываю следующую.

Вторая девочка важно вышагивает по коридору, ободренная спокойствием предыдущей. И возвращается с воплями, не проходит и минуты.

Остальные тоже не справляются: девочки заходят во внутреннее святилище, видят то, что не должен видеть ни один ребенок, и выбегают обратно, охрипнув от воплей, с мокрым от слез лицом. Строгим взглядом я даю им понять, что они не прошли испытание; сломленные и побежденные, девочки на заплетающихся ногах выходят из святилища.

Остаемся только мы вдвоем: я и странная девочка. Я смотрю на нее сверху вниз, словно на безобразный нарост. Голова кружится. Как же мне избавиться от этой девчонки?

– Ты станешь следующей Ракхти, – говорю я, чеканя каждое слово. – Выходим наружу и будем радоваться.

Она продолжает держать голову опущенной.

Удивительно, но она мне не отвечает. Не говорит даже простого «спасибо». Возможно, вошла в транс, наполнилась могуществом Рашматун.

Нет. Это невозможно. Рашматун никогда не являлась мне. С чего вдруг ей являться этой девчонке?

А вдруг она такая же притворщица, как ты? – предполагает Илам.

Я разворачиваюсь и выхожу из храма, по ладоням стекает холодный пот. Мягкие шажки девочки вторят моим. Когда мне на лицо падают солнечные лучи, толпа разражается радостными возгласами. Звон колоколов и грохот барабанов разносятся в воздухе, эта какофония проникает прямо в спинной мозг.

Я поднимаю руку. Наступает тишина.

– Кто заявит права на эту дочь? – спрашиваю я.

На мгновение воцаряется тишина, прежде чем кто-то отвечает, и толпа расступается перед высокой стройной женщиной, чью красоту – хоть и поблекшую с годами – подчеркивает кобальтово-синее сари. Ее сопровождает служанка-деннарка, узким носом и бледной кожей напоминающая Керана.

– Моя богиня. – Женщина складывает ладони в приветственном жесте; многочисленные браслеты у нее на руках радостно позвякивают. – Я ее мать Адарш Янкаран, жена Ранджита Янкаран. К сожалению, мой муж болен и не может присоединиться к нам в этот знаменательный день.

– Да пребудет с тобой мудрость, Адарш, и пусть твой муж быстрее поправится, – отвечаю я, вытягиваясь, чтобы казаться выше. – Хочешь ли ты поселиться вместе с дочерью в храме Гханатукх после того, как она станет коронованной Ракхти?

Ракхтам разрешается на первое время взять с собой в храм одного члена семьи – это помогает ему или ей привыкнуть к жизни в полном затворничестве. Именно так Кавита пробралась в храм, вцепившись в меня своими когтями и контролируя каждое мое движение, чтобы ни жрецы, ни служанки не вмешивались в то, что я делала или говорила. После ухода Чандри она хотела стать единственным близким человеком в моей жизни.

– У нас нет такого желания. – Она безмятежно улыбается. – Мы с мужем хотим одного – вместе прожить остаток дней в мире и спокойствии.

Я поднимаю бровь. Разумеется, эта женщина не может бросить дочь, по крайней мере на ближайшие пять лет.

– Однако другой член семьи может отправиться в храм с нашей бесценной Медхой.

Так вот как ее зовут. Я бросаю взгляд на девочку; она смотрит на мать, и улыбка исчезает с ее лица.

– Моя богиня, пожалуйста, возьми в храм Нали, сводную сестру Медхи, – продолжает женщина. – Она наполовину деннарка, но клянусь, Нали безоговорочно предана Прародителям. Если позволишь, она с радостью пойдет к тебе в услужение.

У присутствующих вырываются вздохи. Лица Харуна и Нудина слева от меня мрачнеют. Презрительный взгляд младшего, направленный на отца, застает меня врасплох, и я вспоминаю его вспышку гнева несколько дней назад. Верховный жрец и его сын должны были тщательно все проверить и убедиться, что кандидатки родом из лучших семей.

Очевидно, они не справились с этой задачей.

Мы десятилетиями воюем с Деннарской империей, а теперь оказывается, что близкая родственница будущей Ракхти – деннарка.

Впрочем, Аритсья всегда представляла собой пестрое сочетание пришельцев и чужаков; веками она была средоточием торговых путей и привлекала представителей разных культур и племен. Но война все еще идет у наших границ, и беженцам – в большинстве своем невинным людям, стремящимся начать жизнь заново, – никогда не стать ровней аритсийцам. Храмовый персонал, например, отбирается с помощью строгих ритуалов, позволяющих нанимать только потомков «чистокровных аритсийцев».

Так было до сих пор.

Илам издает тихий смешок.

Девушка, которую я приняла за служанку Адарш, выступает вперед, низко склонив голову и сложив ладони. Я сдерживаюсь, чтобы не сжать кулаки. Я не могу отказать ей. Это значило бы, что Рашматун сделала неправильный выбор, а Рашматун никогда не ошибается.

– Подними голову, Нали Янкаран, – говорю я. – Отныне ты будешь служить мне в храме Гханатукх.

– Моя богиня милосердна, – бормочет деннарка.

– А что касается тебя, Медха Янкаран… – я оборачиваюсь к девочке; загорелая кожа и резко очерченный профиль делают ее похожей на ожившую апсару, – то с сегодняшнего дня ты принадлежишь мне.

Харун выступает вперед с подносом красок. Я рисую у Медхи на лбу звезду Рашматун, такую же, как у меня.

– Ты служишь мне и только мне. Ты хранишь в чистоте тело, а душу еще пуще. Ты станешь самой умной из дев, самой прекрасной из дам. Тебе будет дарована мудрость тысячи звезд, которые были свидетелями всех тайн вселенной, и прозорливость ветров, видевших и слышавших все. Ибо скоро ты перестанешь быть Медхой Янкаран. Ты станешь Рашматун.

Я вывожу последний штрих как раз в тот момент, когда заканчиваю говорить.

Тишина раскалывается; еще одна волна рева наполняет мои уши, она хотя бы тише предыдущей. Я поворачиваюсь к моим подданным, одаривая их лучезарной улыбкой. Прибывает паланкин, чтобы отвезти меня обратно в храм Гханатукх. Но на этот раз я еду не одна. Маленькая Медха втискивается рядом со мной, улыбается и машет людям, которые однажды станут ей поклоняться.

Жара снаружи невыносима, но, когда я вижу эту девочку, внутри у меня все горит от холодной, бессильной ярости.

Дорога занимает около полутора часов. В храме Гханатукх гуляет эхо, потому что посетителей сегодня не пускают, а для поддержания порядка оставлено всего несколько жрецов. Большинство, включая Харуна, завершают церемонию в храме Ширатукх. Медха собирается выйти первой. За всю дорогу она не проронила ни слова. Это не может не радовать – открой она рот, я бы задушила ее на месте. Сейчас мой гнев успел улечься.

– Как только моя нога коснется земли, вместо меня с тобой будет говорить девушка по имени Бинса, – бросаю я Медхе. – Поняла?

Она кивает.

Я подавляю желание упрекнуть ее в невежливости, в том, что не отвечает словами.

– Отлично. С этого момента ты будешь делать все, что она скажет. Прежде всего, она твой опекун, а также сестра. Она сделает из тебя сосуд, достойный меня.

Произнеся эту прочувствованную речь, я спрыгиваю на землю, меня немного пошатывает.

– О, привет. Должно быть, ты Шира-Ракхти.

Медха кивает.

Я улыбаюсь, стараясь скрыть растущее недовольство.

– Стесняешься? Не надо. Все хорошо. Не бойся. Скоро к нам присоединится твоя семья.

Она просто смотрит на меня.

Я нетерпеливо вздыхаю.

– Ты, верно, устала. Не знаю, через что тебе довелось пройти во время отбора.

Я понятия не имею, как этой девчонке удалось не заорать при виде живой безголовой козы. Икта, наверное, злится, учитывая, сколько всего ему пришлось сделать за эти три дня; нелегко было затащить в храм Ширатукх эту бронзовую глыбу, несмотря на тайные проходы и помощь Керана.

– Почему бы тебе не умыться и не отдохнуть? Обучение может подождать.

Она снова кивает.

Хуже, чем со стеной разговаривать. Я не могу понять, что творится в голове маленькой Медхи, и это меня нервирует.

О, чего бы я только не отдала за право залепить ей пощечину.

Я обращаюсь к одному из старших жрецов:

– Пусть Джирташ приготовит ей ванну и еду.

Он хмурится, выражая неодобрение тем, что с ним обращаются как со слугой. Но моим желаниям – хотя я теперь только Бинса – нельзя противиться. Я все еще Ракхти. Во мне по-прежнему живет Рашматун. Он передает поручение жрецу помоложе, и тот плетется на поиски Джирташ.

К тому времени, как мы входим в Бакхал, там царит суматоха. Молодой жрец, должно быть, все им рассказал. Женщины обступают нас, но не ближе, чем нужно для приветствия. Мы словно экспонаты, на которые можно глазеть, но к которым нельзя прикасаться.

Мы входим в мои покои. Джирташ уже там, ждет у двери.

– Бинса, я разместила эту девочку в соседней комнате.

– Спасибо. А теперь я хотела бы остаться с ней наедине.

Джирташ удивленно наклоняет голову, не ставя, однако, под сомнение мою просьбу.

– Ванна нагрета. Ты сумеешь раздеться сама?

– Я справлюсь, – отвечаю я.

– Тогда я вас оставлю. Если что-то понадобится, зови.

– Так и сделаю, – уверяю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Поколебавшись, она уходит. Я сразу веду Медху в ванную. Она дальше от двери, и тем, кто приник к ней, будет труднее подслушивать.

– Как твое имя, девочка? – спрашиваю я.

Медха смотрит на меня, губы сжаты.

Я наклоняюсь к ней, чтобы заглянуть в глаза.

– Я ничего не смогу для тебя сделать, пока не узнаю твоего имени. – Успокойся, твержу я себе. Успокойся. – Не бойся. Я здесь, чтобы тебе помочь.

Ее губы сжаты плотнее, чем створки сырого моллюска.

– Примешь ванну или сначала поешь? Ты голодна?

Она мотает головой.

– Проклятие! – взрываюсь я. – Что я должна сделать, чтобы добиться от тебя хоть слова?

Она испуганно вздыхает.

– Тогда поступим так.

Я засовываю пальцы ей в рот. Икта наверняка разбранит меня за то, что я так обращаюсь с ребенком, но мне все равно. Мать часто причиняла мне боль – и ничего, я выжила. Вскрикнув, девочка стискивает зубы. Я сжимаю челюсти и терплю боль. Мне приходится приложить усилия, чтобы открыть ей рот, мои руки красны от крови.

Как такая малышка может быть такой злючкой? Хотя кто бы говорил. Так вот в чем дело! Это не только моя кровь. Ее слишком много. Мои руки не могут так сильно кровоточить.

Я всматриваюсь в Медху – в гримасу на ее лице, в темную кровь, медленно стекающую у нее изо рта. Мне хочется отшвырнуть ее в сторону и одновременно выпрыгнуть из окна. Так вот почему она не заорала.

Маленькая негодница буквально откусила себе язык.