Я сижу посреди комнаты, скрестив ноги. Лунный свет отбрасывает на пол серебристые блики. Меня окутывает туман безмятежности, наполненный мечтами юных дев и невинных младенцев. Лишь случайный шорох порой нарушает безмолвие, оживляя дремотную ночь. Воздух тих и прохладен, очищен от безобидных сплетен и дневной какофонии.

Я делаю глубокий вдох. Ночью я по-настоящему отдыхаю, только ночью мне не нужно притворяться перед людьми и вести себя, как подобает богине. Здесь, затерявшись в тенях, я чувствую покой, словно темнота укрывает меня от насмешливых взглядов.

На столе стоит мой нетронутый ужин – холодное рагу из шпината с творогом и лепешки. Рядом с миской лежит «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих» Вхарлы Привинду. Учитывая сомнительную репутацию шамана, сегодня немногие ищут мудрости в его книгах. Никому они не нужны.

Храмовый колокол звонит двенадцать раз. Я закрываю глаза и прогоняю Илама из своей головы. Демона не нужно долго упрашивать, это не сложнее, чем протянуть руку и достать с полки потрепанный том. Илам выходит из моего тела и, словно зевающий кот, потягивается всем телом. Процесс физического разделения вызывает острую пульсацию в висках. Я стискиваю зубы и выравниваю дыхание, заставляя себя перетерпеть страдания.

Пульсирующая боль исчезает, и я открываю глаза. Демон бродит вокруг стола, приняв свой любимый облик черного кота. Без спросу сует нос в мой обед. Демону необязательно есть человеческую пищу; ему просто нравится ее вкус.

Чудной демон. Хотя в моем положении выбирать не приходится.

Покончив с рагу и лепешками, он поворачивается ко мне. Глаза горят неестественным серебристым светом, возможно даже ярче луны. Демон облизывается и снова зевает, обнажая клыки. Странно, он ведет себя будто обычный кот. Однако дым, исходящий от шерстки, ясно показывает, что этот кот не из нашего мира.

Я закатываю рукав курты и протягиваю руку. Илам зубами впивается в мое предплечье.

По телу медленно разливается неприятное ощущение, под кожей начинает покалывать.

Илам питается моей кровью, или, как он любит выражаться, потоком моей души. Именно таким способом шаманы крови удерживают на привязи своих демонов. Демоны жаждут плоти, и, хотя могут есть зверей, человеческая кровь из-за текущей в ней жизненной силы кажется им особенно восхитительной. Однажды Илам объяснил мне, что, питаясь кровью, демоны питаются нашими душами и что именно души – источник их силы.

Вероятно, более могущественные шаманы способны полностью контролировать своих спутников, обеспечивая их достаточным количеством крови. Мне же приходиться довольствоваться тем, что Илам вообще мне помогает. Пока я кормлю его потоком моей души хотя бы раз в месяц.

Руки и ноги слабеют с каждой секундой. Перед глазами уже пляшут черные точки, когда Илам наконец разжимает челюсти. Он сидит, и его серебристые глаза светятся от удовольствия после сытного обеда.

– Я заметил книгу, – говорит демон поразительно молодым голосом, хотя он намного старше меня. – Пытаешься проводить собственные исследования. Чего хочешь добиться?

– Мне нужна твоя помощь. – Я сижу прямо, будто шест проглотила, и пытаюсь придать своему лицу равнодушное выражение, хотя внутри у меня все кипит.

– Вот удивила, – снисходительно замечает он.

Я сохраняю маску невозмутимости.

– Илам, пожалуйста.

– Какие задумки ты скрывала от меня в своем прелестном маленьком мозгу? – Илам склоняет голову набок. Мордочка сморщивается в некое подобие улыбки. – Какую ложь? Тебе уже удалось раскрыть тайны Привинду?

– У меня нет от тебя тайн. Я всегда делюсь с тобой всем, что знаю.

– Если это в твоих интересах, – весело мурлычет Илам.

Он рано научил меня скрывать от него свои мысли, потому что мой внутренний голос казался ему слишком громким. Когда я обернула его урок против него, заперев демона в своем сознании и позволив выходить только тогда, когда я захочу, Илам был польщен. Думаю, это одна из причин, почему он решил со мной остаться.

– Мне… мне нужна твоя помощь, чтобы вызвать дождь.

Слова ворочаются у меня во рту, словно камни.

Илам пристально смотрит на меня, и это нервирует. Я уже жалею о сказанном.

Демон разражается смехом; звук похож на треск горящего дерева.

– После всех этих лет, – говорит он, смеясь, – ты только сейчас решила освоить магию крови? Я думал, ты обойдешься книгами Привинду!

Я сжимаю кулаки:

– Да, Илам. Я хочу использовать магию крови.

– Ты настолько отчаялась, маленькая Бинса?

– Что плохого в том, что я хочу совершенствоваться? В последнее время мой мозг слегка заржавел.

– Или твои уловки уже не действуют? – Его слова задевают меня больнее, чем мне хотелось бы. – И тебе некуда больше податься, не к чему обратиться, кроме магии крови, которую ты презираешь.

Мои брови сходятся на переносице.

– Я не презираю магию крови. Я просто к ней не привыкла.

– И ты не затаила против нее злых чувств из-за Кавиты?

Я сжимаю губы в тонкую линию; по жилам разливается жар. Демон знает, что я ненавижу, когда упоминают мою мать. Знает, сколько времени мне потребовалось, чтобы заниматься обычными делами, не ощущая, как ее призрак дышит мне в затылок, – научиться думать своей головой и принимать собственные решения.

Тем не менее я с непринужденным видом отвечаю:

– Ни в коей мере.

– Интересно. – Илам дергает ушами. – А ты готова заплатить цену?

Жертвоприношение, которое скрепит новый договор. Как бы мало я ни знала о шаманах крови, я слышала, что это первый шаг, позволяющий вызвать демона или заключить с ним сделку. Мой нынешний договор с Иламом – особый случай, поскольку демон перешел ко мне от матери и мне не пришлось ничем жертвовать.

– Готова, – отвечаю я, и сердце бешено колотится в груди.

Он моргает своими пугающими глазами, словно способен видеть сквозь мои ментальные стены, улавливать страх, который кипит в глубине.

– Отлично. Дай мне три дня, чтобы обдумать твою просьбу.

– Ладно, – говорю я, хотя внутри все кричит, умоляя о немедленном ответе.

Власть принадлежит Иламу. Я не могу диктовать, что ему можно, а чего нельзя.

– Хорошо. – Он ненадолго замолкает. – Надеюсь, ты действительно понимаешь, какие это повлечет последствия.

– Понимаю.

– Сомневаюсь. – Еще одна пауза, после чего демон начинает хихикать. – Но меня это не волнует.

Я киваю, не зная, что на это ответить.

– До следующей встречи, Бинса.

Его оболочка рассеивается дымом, который втягивается в меня сквозь кожу, прожигая до самого нутра.

И вот он внутри, свернулся калачиком на задворках моего сознания.

Я падаю на пол, из тела утекает энергия. Принять демона непросто. И чем меньше у тебя навыков, тем тяжелее. Мне и так довольно паршиво, а вкупе с моими попытками уморить себя голодом у меня такое чувство, будто я поднялась на Аратью, вершину хребта Яборун, у подножия которой расположен храм.

Приходит несколько минут, прежде чем мне хватает сил выпрямиться. Еще несколько минут, прежде чем я встаю и пытаюсь доковылять до кровати. Я падаю на покрывала и смотрю в потолок, гадая, сумею ли вобрать в себя еще больше Иламовой силы.

Никаких сомнений. Сумею. Не важно, как я здесь оказалась, я – сосуд Рашматун.

Я – богиня.

Всего через несколько часов столь необходимого мне сна служанки безжалостно вытаскивают меня из постели и окунают в ледяную воду. Вероятно, это следует считать роскошью, учитывая, что половина города умирает от жажды. Впрочем, трудно оценивать свои привилегии, когда тебя силком заставляют принять ванну в холодные предрассветные часы. Далекий колокол бьет шесть раз сквозь туман, застилающий мой разум.

Я одета в домашнюю курту и сурувалы.

Джирташ проводит меня в зал для омовения, небольшое здание с красными и золотыми колоннами в западной части Бакхала. Я опускаюсь на колени перед каналом, который отводит часть водопада к храмовым землям. Еще больше воды льется мне на голову, пока Харун и прочие жрецы, образовав вокруг меня полукруг, распевают молитвы и размахивают четками, обмотанными вокруг запястий. Мои руки и ноги сильно дрожат; я не отрываю взгляда от статуи Рашматун над каналом, высокой, внушительной и переливающейся. Для несуществующего божества черты лица вырезаны на диво изящно, каждый волосок на изогнутых бровях тщательно подстрижен, а линия носа длинна и непреклонна.

Не первый раз я задаюсь вопросом, знают ли жрецы, что никакой Рашматун нет? Интересно, остальные девять Прародителей – великих богов Аритсьи – тоже подделки, и не разыгрывают ли спектакль остальные Ракхты? Как разыгрываю его я.

Но мои сомнения ничего не значат. Я никогда не отважусь сказать правду и утратить свое положение.

Когда жрецы заканчивают утреннюю молитву, я встаю и поворачиваюсь к ним. Джирташ насухо вытирает мне лоб. Харун выходит вперед, держа в руках несколько баночек с красками, и сначала макает кисточку в белую. Он размазывает липкую краску посередине моего лба и начинает напевать:

Вместе со жрецами он повторяет заклинание семь раз, их голоса сливаются в звучный хор. Все это время Харун медленно, но ловко орудует кистью, накладывая желтый слой поверх белого. Мне не нужно зеркала, чтобы увидеть сияющую семиконечную звезду. Символ богини мудрости, древняя звезда, которая путешествовала по семи мирам, видела и слышала все.

Выражение моего лица меняется. Я распрямляюсь, расправляю плечи и вытягиваю шею. Я смотрю на Харуна, и тот падает ниц. Джирташ и остальные жрецы следуют его примеру.

– Встаньте, – повелеваю я, выдержав время. – А теперь освободим тело от этих ужасных тряпок.

Илам хихикает, пробуждаясь.

Мой день в качестве сосуда богини Рашматун начинается.

– Понимаете, ваша милость, – тихим голоском объясняет старуха, – к счастью, никто не пострадал, потому что мы все были снаружи. Но дом разрушен, и нам некуда идти.

Харун привел необычных просителей. Вместо одного или двух человек в храм пригласили семью. Их пятеро: старуха, ее сын и трое его детей. Они одеты очень скромно, а узловатые руки бабушки свидетельствуют о годах тяжкого труда. У отца морщинистое лицо, плечи сильные и костлявые, а кожа отливает бронзой. Его жена на войне, она вступила в армию в отчаянной надежде прокормить семью, хотя Бакхтин славится обильными урожаями и мудрецами, но никак не воинами.

Семья клянется, что их участок земли полностью высох и они выживают на скудных пайках, которые мы раздаем нуждающимся. И как будто этого мало, с неба на их дом упала коза и пробила крышу.

И дня не прошло, и вот еще одно свидетельство о падающих козах.

Илам молчит, а значит, семья говорит правду.

Самая мысль о падающих с неба козах звучит нелепо. Меня удивляет, с какими невозмутимыми лицами рассказывают об этом Урувин и сегодняшняя семья.

Остается выяснить, кто сбрасывает с неба коз. Может, это магия? Но шаманов в Аритсье немного, да и живут они далеко друг от друга. По большей части они настолько слабы, что ничего существенного сделать не могут, ибо текущая в них кровь богов за прошедшие века успела стать жидкой. Шаманы достаточно сильные, чтобы приносить пользу, служат в Священной страже.

Важнее другое. Зачем кому бы то ни было понадобилось такое? Ради чего причинять вред невинным людям?

– Моя богиня, неужели… – Голос старухи прорезается сквозь мою головную боль. – Пророчество Гиркхи… начинает сбываться?

Первая строфа Пророчества звенит у меня в голове зловещей колыбельной, проникая в кости. Я даже слышу, как жутким, но успокаивающим голосом ее поет Кавита.

Дрожь пробегает по моему телу.

Однако я тут же беру себя в руки, облачаюсь в непробиваемые доспехи богини. Я смотрю на старуху, в чьих глазах полыхает ужас. Внезапно я разъяряюсь.

Почему слова провидца, умершего пятьсот лет назад, имеют больший вес, чем мой авторитет? Неужели я настолько ненадежна, что все разуверились в моей силе?

Я сдерживаю гнев, отточив его до лезвия, тонкого, как бумага. Мои губы изгибаются в благодушной ухмылке:

– Дитя мое, откуда до тебя дошли слухи о Пророчестве?

– Об этом все говорят, ваша милость. Правда это или нет, но знаки налицо. Мы… мы боимся за свою жизнь.

Возможно, Керан был прав. Слухи расходятся быстро – достаточно быстро, чтобы испортить мою репутацию прежде, чем я успею их остановить.

Наверное, рассказы о падающих козах уже дошли до других провинций, и вскоре остальные Ракхты начнут сомневаться, что Бинса может быть сосудом Рашматун.

Я вспоминаю слова Керана о том, что Харун собрался меня сместить. Какой подходящий момент, когда в моем положении усомнились даже те, кто преданно следовал за мной все эти годы!

Горло сжимается.

Я заставляю себя наклониться вперед и улыбаюсь еще шире:

– Неужели ты больше не веришь в меня?

– Я… я верю, – выдыхает старуха. – Но ты должна понять, что твое дитя… что… все… все мы встревожены.

Ее сын и внуки смотрят на меня неодобрительно. «Обладает ли Рашматун прежним могуществом?» – как будто спрашивают они.

Внезапно мне становится трудно дышать. Взгляд скользит в сторону Харуна. Когда я встречаюсь глазами с его лягушачьими глазками, по спине пробегает холодок.

Он, не моргнув, выдерживает мой взор.

Я представляю, как он говорит эти слова. Мы знаем, что ты притворяешься.

Вижу, как его окружает толпа – мужчины и женщины всех возрастов и племен в рваных одеждах и обуви из козлиных шкур. И мы сместим тебя, чего бы нам это ни стоило.

Я резко встаю.

У старухи перехватывает дыхание. Атмосфера накаляется. Рашматун никогда не встает, если только не собирается оставить тело Бинсы.

В мозгу вспыхивает воспоминание: Чандри, предыдущая Ракхти, встает с трона. Перед ее судом предстал убийца. Она поднимает руку, и он замертво валится на пол. Скромная и нежная улыбка, украшающая лицо Чандри, сменяется злобным оскалом.

После этой печально известной казни, совершенной Рашматун лишь одним взмахом пальца, истории о ее праведном гневе распространились со скоростью лесного пожара, а уровень преступности снизился настолько резко, что тюрьма Ллаон была упразднена за ненадобностью. Такова официальна версия. А неофициальная гласила, что в казне закончились деньги на содержание тюрьмы, и Чандри ускорила ее закрытие.

Оскал Чандри исчезает из моей головы, воспоминание рассеивается, хотя я упрямо пытаюсь размотать его нити. Так было всегда. Я хочу вспомнить Чандри. Хочу знать, почему ее имя никогда не упоминается в храме. Была ли она истинной Рашматун…

Я моргаю. О чем я только думаю? Я перевожу взгляд на старуху, у которой неконтролируемо дрожат руки и ноги. Она уперлась лбом в пол, бормоча извинения и моля о прощении. Ее семейство потрясенно застыло.

Я заученно улыбаюсь и развожу руками.

Становится тихо.

– Скоро пойдет дождь, дитя мое. Распространи мое слово среди своих близких, – провозглашаю я, а сердце грохочет в груди. – Возрадуйтесь, ибо через две недели засуха кончится.

Смех Илама больше напоминает визг, от него у меня раскалывается череп.

Старуха с опаской поднимает голову. Переводит взгляд на свои руки, затем – на свое семейство, словно удивляясь, что те еще живы.

– Это правда, моя богиня? – спрашивает она. – Через две недели ты пошлешь нам дождь?

– Истинная правда. – Я снова усаживаюсь на трон. – И вы получите десять гуриси в качестве компенсации за убытки.

– Твое милосердие не знает пределов, моя богиня.

Старуха снова кланяется.

Я отправляю семейство восвояси, а их место, шаркая, занимает Харун, его глаза расширены от удивления.

– Ваша милость, неужели мои уши меня не обманывают – ты собираешься через две недели послать нам дождь?

– Сколько раз мне повторять? – резко отвечаю я, хотя живот скрутило от страха, что я дала невыполнимое обещание. Смех Илама не развеивает этот страх. – Ты сомневаешься в моей силе?

– Моя богиня, ты не обязана подчиняться желаниям своих подданных, – встревает Нудин. На его обычно мрачном лице написана паника. – Они глупцы, раз не доверяют тебе!

Мы с Харуном смотрим на него, потеряв дар речи. Никогда еще сын Харуна не обращался к Рашматун напрямую. Обычно Нудин ведет себя так тихо, что его присутствия никто не замечает, пока его не окликнут.

– Это ты глупец, что задаешь мне вопросы, – говорю я, скрывая замешательство.

Он почтительно склоняет голову.

– Приношу свои извинения, Рашматун! Не ведаю, где он такого набрался, – говорит Харун. Его рука дергается, жрецу не терпится влепить сыну пощечину. – Нудин, немедленно проси прощения!

– Прости меня, моя богиня, – бормочет Нудин.

Я изучаю его. Густые брови и упрямая квадратная челюсть достались Нудину от отца, но ему не хватает огромного пуза и осторожной улыбочки Харуна. Выражение лица вечно угрюмое, как будто ничто на свете не может его развеселить. А ведь даже старые храмовые жрецы, известные вздорным нравом, ухмылялись проделкам Икты. Нудин не раздражителен, однако излишне серьезен, что прибавляет лет десять к его двадцати пяти.

Однако он никогда не проявлял особого интереса к Рашматун. Что заставило его высказаться так пылко?

Но прежде мне следует разобраться с его предателем-отцом.

Я машу рукой на Нудина.

– Никогда больше не смей влезать в разговор, – говорю я ему, затем перехожу к его отцу. – Мне известно, что ты задумал сместить Бинсу до срока.

Краска отливает от лица Харуна.

– Рашматун, я никогда бы не…

– Старуха говорила о Пророчестве Гиркхи. – Я вздергиваю подбородок, насмешливо глядя на Харуна. – Этот слух имеет отношение к твоему мнению, будто нынешний сосуд прохудился?

Между густыми кустистыми бровями выступают капли пота.

– Лю… люди верят, что засуха – предвестие алых небес. И ты должна согласиться, что падающие козы символизируют жертву, ибо коз издавна используют в качестве ритуальных жертвоприношений. – Он делает паузу, чтобы сглотнуть. – И все это происходит тогда, когда твой сосуд пребывает на Алом троне десятый год. Ни один сосуд не служил тебе так долго, ваша милость. Несомненно, с возрастом его чистота уже не вызывает доверия.

На моем лице холодная маска безразличия. А внутри все кипит от желания отрезать ему язык.

– Какое значение имеет ее возраст, если я все еще пребываю в ее теле?

– Никакое, моя богиня. Я…

– Ты собирался избрать новую Ракхти, не уведомив меня о кандидатурах?

Илам весело мурлычет.

Харун прерывисто вздыхает:

– Я немедленно отменю избрание.

– Нет. Ничего подобного ты не сделаешь.

Дождя будет мало, чтобы подтвердить мою ценность как сосуда Рашматун. Чтобы укрепить свое положение, я должна доказать, что я – единственная Ракхти, которая нужна моему народу, и что никакая другая не сможет меня заменить. Есть ли лучший способ показать это, чем отвергнуть новую Ракхти?

– Займись отбором кандидаток, – говорю я.

Веселье Илама продолжает сотрясать мои кости.

Харун даже не пытается скрыть облегчения:

– Ты позволишь, Рашматун?

– Не заставляй меня повторять.

– Да, ваша милость. – Харун почтительно опускает голову. На лице Нудина появляется тень разочарования, или мне это только кажется? – Как пожелаешь.

– Хорошо. И не забудь сообщить другим Ракхтам о предстоящем Испытании божественности.

– Разумеется.

Я выпрямляю спину и ненадолго закрываю глаза. Испытание божественности. Трехдневное празднество, на котором собираются все Ракхты, – это коронация Шира-Ракхти при полном одобрении будущих соратников. Именно Ракхты решают, каким будет испытание новичков – от приручения диких зверей до разгадывания головоломок. К счастью, мое испытание ограничилось беседой с другими Ракхтами. Испытание скорее формальность, хотя последний шаг – благословить новичка магией.

Ваш верховный жрец – Харун, кажется? – сейчас переписывается с Ракхтой Асахаром. Вчерашние слова Керана звенят у меня в ушах.

Какова бы ни была роль Асахара в планах Харуна, он сделает свой ход во время Испытания. Встречи десяти Ракхт редки, поскольку божественным сосудам запрещено покидать территории, за которые они отвечают, без проведения надлежащих ритуалов. Очевидно, что наши земли процветают только благодаря нашему присутствию; стоит нам уйти, и неизвестно, какие бедствия на них обрушатся. Странное устройство, право слово. Если могущественные боги существуют, их магия должна быть достаточно сильной, чтобы защитить их народы, даже если богам придет в голову надолго их оставить. Возможно, это просто способ удержать Ракхт от вмешательства в дела друг друга.

Однако нет Шира-Ракхти – нет Испытания.

Нет Испытания – незачем беспокоиться об Асахаре.

Я поднимаю веки и смотрю в лягушачьи глазки верховного жреца:

– До завтра, Харун.

Затем встаю и схожу с возвышения. За долю секунды я становлюсь маленькой безобидной Бинсой. Я моргаю, глядя на Харуна.

– Что она сделала сегодня?

– Великое множество всего, – отвечает он, лучезарно улыбаясь.

Вот змий. Замышляет сместить меня, а сам держится будто лучший друг.

Увы, Бинсе с ним не сладить. И пусть на бумаге я более могущественна, именно Харун дергает за ниточки. Он верховный жрец, смертный, который управляет религиозными делами в Бакхтине; возможно, только царь и его семейство превосходят Харуна по рангу. Да и то царская семья соединена с религией необъяснимыми связями.

Бинса над ними не властна. Другое дело – авторитет Рашматун.

– Она говорила о выборе преемницы? И о дожде?

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно непринужденнее.

– Она общалась с тобой напрямую? – недоверчиво спрашивает Харун.

Я киваю.

В его самообладании явно пробита брешь. То немногое, что я усвоила, изображая Рашматун все эти годы, подсказывает мне, что богиня редко, а возможно, никогда не общается со своим сосудом. Однако, если я богиня, кто может запретить мне нарушать собственные правила?

Харун изображает улыбку.

– Все верно. Мы отберем кандидаток через два дня, дитя мое, – отвечает он после паузы. – А через две недели Рашматун призовет дождь.

Мне трудно сохранять на лице невозмутимое выражение.

– Я желаю новой Ракхти всего наилучшего.

Он смеется:

– Дитя мое, почему ты говоришь так, будто все кончено? Перестань. Ты, должно быть, устала.

Харун меняет тему. Мы беседуем о разном, о том, какое сегодня яркое солнце, и о том, что жрецы обнаружили коллекцию священных шурранских текстов. Я вижу, что он пытается отвлечь меня от предстоящего свержения с трона. Не важно. Если я чему и научилась у матери, так это терпению.