На рассвете я в образе Бинсы вместе с другими обитателями храма присоединяюсь к процессии, которая направляется к Священному кургану. Мы идем пешком, и даже Ракхти не является исключением из правил. Только умерших на их последнем пути разрешается нести в паланкине.

Весь путь занимает около четырех часов, поскольку курган расположен на крайнем юге Бакхтина, а белая вершина ступы возвышается над скопищем кирпичных и глиняных построек.

Нудин несет прах отца. Он проводит процессию сквозь огромную арку, украшенную резным изображением Улаваара, нага с белой чешуей, на котором ездит Зирватхи. Внутри курган представляет собой пустой купол – там нет ничего, кроме вырытого в земле углубления, образующего гигантскую чашу из пепла. У края углубления Нудин, прошептав молитву, высыпает содержимое урны в серое море.

Спустя несколько минут мы выходим из кургана, края штанин наших белых сурувалов перепачканы сажей.

Затем Нудин, уже вступивший в должность верховного жреца, призывает Рашматун в храме. Уверенной рукой он рисует звезду у меня на лбу и нараспев читает молитвы. Это пугает – видеть, с какой легкостью Нудин занял место отца.

После того как служанки облачают меня в парадные одежды и оставляют одну в покоях Рашматун, я окидываю взглядом статуи Анаса. Их не меньше десяти. Значит, придется осмотреть одну за одной.

Также и сила Рашматун заключена в нас самих; если не знаешь, где ее найти, загляни в желтые проницательные глаза змея.

Это должен быть Анас. В аритсийском божественном пантеоне нет другого змеиного бога; по крайней мере, я такого не знаю. И доступ Ракхти в мир за пределами храма ограничен; Чандри могла спрятать фрагменты или в Ллаоне, или здесь, на территории Гханатукха.

И будь я на ее месте, я выбрала бы помещение, в которое никому, кроме нее, нет доступа.

Покои Рашматун.

Я вспоминаю отрывок из книги Привинду: «Фрагменты должны сильно резонировать друг с другом, создавая ощутимую энергию, которая проявляется в виде внутреннего свечения. Это свечение незаметно невооруженным глазом. Однако шаманы крови с их обостренной чувствительностью легко опознают драгоценные камни, содержащие частицы демонов».

Ни одна из статуй не выделяется на фоне других; возможно, виной тому солнечный свет, который освещает все углы комнаты, прогоняет все тени. Кажется, что все они светятся одинаково. От разочарования я стискиваю зубы. Я понимаю, что торопиться некуда, но было бы неплохо найти камни в ближайшее время, чтобы еще сильнее укрепить свои позиции – и чтобы никто из Ракхт не осмелился выступить против меня два года спустя.

У тебя впереди два года, говорит Илам. К чему такая спешка?

Действительно, к чему? Для чего мне дополнительные рычаги воздействия, если я уже вынудила других Ракхт плясать под мою дудку?

Но сила Рашматун так близко. Стоит только протянуть руку.

Разве ты не хочешь найти ее? – спрашиваю я Илама.

Конечно, хочу, отвечает он.

Я разворачиваюсь, чтобы проверить противоположный ряд Анасов.

На полу, скрестив ноги, сидит Харун, как сидел две ночи назад. Оранжевая лента, перекинутая через плечо, пылает жидким пламенем, словно пламя, превратившее в пепел его тело.

Задохнувшись, я отшатываюсь назад, чуть не опрокинув стул.

Когда я поднимаю глаза, Харуна больше нет.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Харун мертв. Я видела, как сжигали его тело и как Нудин развеивал прах. Похороны остались в прошлом. Сын уже занял место отца.

Харун… В последний раз мы говорили с ним в этой комнате, сидя друг против друга. И тогда в меня впились глаза Анаса…

По телу проходит дрожь. Я обхожу комнату, пытаясь вспомнить, под каким углом смотрела на Харуна.

Я видела статую. Харун сидел лицом к ковру, с изображением Зирватхи, на одной из стен. Значит, я смотрела на противоположную. Я усаживаюсь на пол и гляжу вверх.

Золотая статуэтка Анаса стоит на полке кедрового дерева, змеиные головы божества возвышаются над статуэткой Оруна, бога-оленя, защитника странников. Чешуя Анаса сверкает на солнце, как огненная река.

Я бросаюсь к статуэтке. Если я правильно помню, той ночью светились все глаза. Сняв с шеи желтый сапфир, я приближаю его к одному глазу. Камень в руке становится теплым, но виной тому не солнечный свет – если вглядеться пристальнее, я вижу сияние, исходящее изнутри двух камней, словно пожар разгорается в их сердцевине.

Я подношу желтый сапфир к другому глазу Анаса. Камень начинает светиться.

Я смотрю на статуэтку в полном неверии. Неужели Чандри и впрямь поместила осколки сюда? Неужели не беспокоилась, что кто-нибудь их найдет? Она так тщательно продумывала свой план. Но почему спрятала их так небрежно?

С другой стороны, никому не позволено входить в комнату Рашматун без предварительного разрешения.

Сердце бешено колотится в груди, когда я проверяю головы Анаса. В одном из двух глаз каждой змеиной головы вставлен осколок. Исключение составляет центральная.

Мои пальцы сжимают неровный сапфир. Это последний камень. А вот и глаз, куда Чандри собиралась его вставить.

А потом решила передать камень мне.

Я усмехаюсь про себя. Похоже, сегодня богиня будет моей.

В Паруватаре двенадцать стражников стоят передо мной на коленях, щиколотки и запястья в цепях, форма грязна и помята. Никто из них на меня не смотрит, хотя я не чувствую в них ни следа страха. Похвально.

– Ваше святейшество, эти стражники здесь, потому что не исполнили свой долг и не сумели защитить Бакхтин, – объявляет Нудин. (Он справа от моего трона, мне все еще странно видеть его на месте Харуна.) – По их вине Нали Янкаран отравила бывшего тхиравинду. Они халатно отнеслись к своим обязанностям, и сегодня мы выслушаем твой приговор, Рашматун.

Я поднимаю руку. Нудин, склонив голову, отступает назад.

Я разглядываю Паруватар. Обычно Орден Священной стражи сам разбирается с провинившимися, но повод настолько серьезен, что судить стражников будет сама Рашматун. Предполагалось, что это будет тихий судебный процесс, как некогда Чандри осудила Гуррехмата с товарищами.

Но я велела Нудину устроить публичное зрелище, чтобы все знали: Бинса – по-прежнему сосуд Рашматун. Теперь люди столпились у входа в зал, толкаясь, чтобы хоть мельком увидеть, что происходит внутри. Вдоль стен выстроились стражники, которые в тот день не отвечали за охрану Ширатукха.

Похоже, посмотреть на меня пришел весь город.

Я подавляю улыбку.

– Кто будет вас представлять? – обращаюсь я к стражникам.

Голову поднимает женщина.

– Я буду говорить от имени моих товарищей, моя богиня, – произносит она.

– Очень хорошо, – киваю я ей. – Как твое имя?

– Аакшасуйя Рамивелан, моя богиня.

– Тогда поведай нам, Аакшасуйя, как вы готовились к церемонии коронации и чем занимались до ее начала.

– Мы провели обычную проверку. Осмотрели помещение. Навели порядок внутри храма. Убедились, что никто не входил и не выходил из Ширатукха в течение трех дней до коронации. – Она встречается со мной взглядом. – Моя богиня, если позволишь сказать, это происшествие – не вина Священной стражи. Если кого и следует винить, то это храмовых жрецов. Мы не отвечали за проверку вина.

Я слышу, как вздыхают в дверях простолюдины.

– Должно быть, ты совершенно уверена в себе, если у тебя хватает смелости обвинять храмовых жрецов в упущениях. – Я поднимаю бровь и оглядываю других стражников. Они неподвижны, как камни. – А ведь это не первый случай, когда стражники совершают непростительные ошибки.

Аакшасуйя склоняет голову:

– Мы действительно совершали ошибки, моя богиня. За которые я приношу наши искренние извинения.

– Твои извинения не вернут к жизни ни тхиравинду Харуна, ни девять девочек, – резко говорю я.

– Мы понимаем это, Рашматун. Но мы хотим убедиться, что все, кто в замешан в этом преступлении, понесут ответственность.

Если ты утащишь меня вниз, думает она, я прихвачу с собой весь твой храм.

Прищурившись, я разглядывая стражницу. Умно говорить такое в присутствии посторонних.

Когда-нибудь она нам пригодится, бормочет Илам.

– Я сыта по горло речами, за которыми ты пытаешься скрыть правду. Но я восхищаюсь твоей смелостью. – Я откидываюсь на спинку трона, спиной ощущая твердость дерева. – Казнить стражников, но пощадить их предводительницу.

У всех присутствующих отвисают челюсти.

– Моя… моя богиня, это очень суровое наказание для стражников, которые всю жизнь без остатка посвятили нашей защите, – вставляет Нудин и добавляет, понизив голос: – Даже Чандри не была так строга.

– Знаю, – говорю я. – Но они явно не извлекли уроков из ошибок своих предшественников, поэтому я ужесточаю приговор.

Я указываю на стражников, стоящих вдоль стен:

– Поторопитесь. У вас в запасе не весь день.

– Бин… Рашматун, ты хочешь казнить их прямо здесь? Сейчас? – шипит Нудин.

– Ты не ослышался.

Аакшасуйя дрожит от ярости. Остальные стражники – от страха, их стоические маски разлетелись на куски. Теперь уже навсегда.

Смех клокочет у меня в горле, и я с трудом его сдерживаю.

Их товарищи вдоль стен кладут руки на рукояти кукри, но мечей не вынимают.

Зачем она это делает? – ошеломленно гадают они. Неужели это необходимо?

Да, необходимо, думаю я. Чтобы вы меня боялись. Чтобы моя глупая Священная гвардия кланялась мне, а не Асахару.

Все это ради власти.

– Вы испытываете мое терпение, – говорю я, вставая и глядя на них сверху вниз. Весь Паруватар замирает, как будто из людей вышибли дух. – Если вы слишком слабы, чтобы исполнить мой приказ, я сделаю это сама.

Я поднимаю руку.

Их разум цепенеет, когда она загорается.

Не показывай, что рука разлагается, говорю я Иламу.

Тогда будет больнее, чем обычно, отвечает он.

Его магия обжигает кончики моих пальцев. Эта магия – просто грубая сила, в ней нет утонченности, точного контроля, как бывает, когда демон забирается в сознание. Как будто из моего тела выталкивают камни, а я должна убедиться, что они катятся в нужном мне направлении.

Я сосредоточиваюсь на коленопреклоненных стражниках. На всех, кроме Аакшасуйи.

Магия Илама покидает меня и врезается в них. Я сжимаю руку в кулак.

Стражники падают на пол, не промолвив больше ни слова; их сердца сжимаются изнутри.

Кто-то кричит.

Я возвращаюсь на трон, не обращая внимания на суматоху.

– Уберите тела, – велю я оставшимся в живых стражникам. – А ты, – я встречаюсь глазами с Аакшасуйей, которая бросает на меня вызывающий взгляд, – ты будешь изгнана из Бакхтина, и все твои земли вернутся в Совет земельных сборов.

– Только ее земли в Бакхтине? – уточняет Нудин.

Его лицо побледнело, но голос тверд и невозмутим.

– Да. – По моему лицу медленно расползается улыбка. – За пределами моего города ты вольна делать что пожелаешь.

Аакшасуйя молчит. Ненависть клокочет у нее в груди.

Как у меня. Как у Нудина.

Я стряхиваю пыль с джамы, хотя на ней ни пылинки.

– Не беспокоить Ракхти Бинсу до конца дня. Все свободны.

Прежде чем они успевают что-то сказать, я спускаюсь с возвышения Алого трона.

Нудин тихо провожает меня в мои покои, а служанки снимают с меня одежду и смывают краску с лица. Сегодня они непривычно медлительны, как будто еще не переварили потрясений последних дней.

Я не могу дождаться, когда они закончат и оставят меня одну. Со звериным аппетитом проглатываю обед и хватаю свой кукри. Затем, закинув за спину суму, вылезаю через окно. Магия Илама укрепляет мои руки и ноги. Взгляд непроизвольно скользит вниз, в пропасть. Одно неверное движение – и даже Илам меня не спасет.

Я делаю глубокий вдох и беру себя в руки. Уж если Медха смогла, то и я смогу.

Прижавшись к стене и цепляясь пальцами рук и ног за крошечные щели, я пробираюсь в комнату Рашматун.

Желтые сапфиры в глазах Анаса ослепляют меня.

Как мне их вынуть?

Илам дает ответ – на кончиках моих пальцев образуются невидимые иглы. Придерживая одной рукой основание статуэтки, я вытаскиваю осколки из оправы, пока у меня в руках не оказываются девять камней. В головах змеиного бога остаются только бронзовые углубления.

Я заворачиваю камни в тряпицу и прячу в суму. Затем снова вылезаю через окно и ползу по стене до другого конца Бакхала. В жилах бурлит Иламова магия. Я выскальзываю из храма и направляюсь в город; никто в Бакхтине не заподозрит, что их богиня прогуливается среди своих подданных.

Никто не останавливает меня, когда я вхожу в район кишари, называемый Ратхар. Он не слишком велик, но мне требуется некоторое время, чтобы найти особняк, который описал Нудин, – большое вытянутое строение с удивительными крышами, загнутыми вверх по углам. Бронзовая статуя Анаса сидит над входом, клыки его десяти голов поблескивают слоновой костью.

В поместье довольно много людей, говорит Илам. Разумеется, мне не составит труда с ними справиться.

Его магия пульсирует во мне, словно тигр, затаившийся в засаде и готовый к прыжку. Я вспоминаю о демонах разума и диапазоне их умений, описанных в книге Привинду, – демоны способны на кратковременные манипуляции с разумом людей, не имеющих прочной связи с шаманами крови. Улыбнувшись, я вхожу в ворота усадьбы.

Двое наемников, охраняющих вход, пытаются меня остановить. Магия Илама вырывается наружу. Охранники, которые уже тянулись схватить меня за руки, замирают. Взгляд их становится бессмысленным.

– Вы ничего не видели, – говорю я им. – Это самый обычный день. Ничего примечательного не случилось.

Плечи охранников опадают, руки опускаются. Они возвращаются на свой пост.

Это временно, напоминает мне Илам. Поэтому поспеши.

Я иду по двору. Слуги видят меня, но магия Илама держит их на расстоянии. Я прохожу мимо кабинета, где сидит пузатый немолодой горбун, вероятно бывший профессор университета Дахлу Ранджит Янкаран. Рядом с ним стоит седовласая женщина с выступающими скулами и пронзительным взглядом – Адарш, мать Медхи. На них я тоже накладываю чары и разворачиваюсь, чтобы выйти из кабинета. На пороге стоит Медха и пристально на меня смотрит.

– Зачем ты здесь? – ошеломленно шепчет она. – И что с моими родителями? Я думала, Ракхти запрещено покидать территорию храма.

Я подхожу к ней. Медха вздрагивает. Прежде чем она успевает убежать от меня, я кладу руку ей на плечо и приседаю так, чтобы ее лицо оказалось вровень с моим.

– Я Бинса, а не Рашматун, – говорю я, натягивая маску Бинсы, маску Ракхти, любившей Медху, словно родную сестру. – Все хорошо. Тебе не нужно меня бояться.

Ее глаза кажутся тусклыми и безжизненными, но при звуке моего голоса в них вспыхивает искорка.

– Правда?

– Правда. И я здесь не просто так. Я прошу тебя об особом одолжении, Медха, – шепчу я. – Я вытащу Нали из Ллаона, но взамен ты должна мне кое-чем помочь.

Ее глаза расширяются от замешательства и предвкушения.

– Что… что я должна сделать?

– Помоги мне призвать в этот мир Рашматун. У нее хватит могущества выяснить правду и освободить Нали.

Между бровями маленькой апсары пролегает морщинка.

– Но ведь это Рашматун сказала, что Нали виновна. И разве ты можешь сама ее призывать?

Я закрываю глаза, очищая голову об собственных мыслей и переключаюсь на Медху, позволяя ее мыслям заполнить мой разум. Я принимаю все ее вопросы, все невысказанные радости и тревоги, боль и скорбь, что обвились вокруг ее сердца, словно длинный свирепый питон. Я вижу ее мысли и знаю ее так хорошо, как будто она – часть меня.

Несмотря на серость, затянувшую ее внутренний мир, в глубине души что-то тлеет, будто нежное тепло осеннего солнца. Словно разум отчаянно цепляется за лучик надежды.

Мои веки распахиваются, и я протягиваю руку, чтобы к ней прикоснуться.

Я открываю рот, от магии крови на языке ощущается жжение.

– Ты должна поверить мне, Медха, – говорю я, постепенно направляя поток ее мыслей, заставляя их двигаться в одном направлении с моими. – Рашматун нужно призвать, чтобы спасти твою сестру.

Лицо Медхи проясняется. Спустя несколько мгновений она кивает:

– Хорошо.

Илам смеется, медленно и безумно.

Благодарная улыбка искривляет мои губы, скрывая удивление оттого, что Медхой оказалось так легко манипулировать. По спине пробегают мурашки отвращения – остатки совести Бинсы, – но это ощущение скоро проходит.

– Спасибо.

Я обнимаю ее, беру на руки и уношу в сад.

– Нам пора. Не тревожься за родителей. С ними все будет хорошо.

Илам вливает в мои ноги всю свою магию; жжение разливается по жилам. Я терплю, стиснув зубы.

Затем подпрыгиваю в воздух.

Крик Медхи уносит ветер, она отчаянно цепляется за меня. Однако вскоре страх сменяется благоговением – она воочию видит действие магии.

Привинду писал: «Когда снимаешь печать с демона, нужно помнить о трех важных правилах».

Вливаясь в поток моей души, Илам окутывает нас тенью, прячет от чужих глаз. Лучше бы он манипулировал сознанием окружающих, стерев воспоминание о нас, но их слишком много, и демон не может уделить внимание каждому. Даже если мое тело сгорает от напряжения, я этого не замечаю: Илам движется молниеносно. В несколько прыжков мы добираемся до Аратьи. Ллаон уже не такой заброшенный, как раньше. Отдельные участки расчищены, несколько стражников охраняют территорию. Но наш путь лежит не к тюрьме.

Мы направляемся на другую сторону горы, где на высоте чуть ниже Ллаона есть маленькое плато. Я опускаю Медху на землю, и она ради интереса пробует снег пяткой. Мимо проносится порыв ветра, и девочка, задрожав, обхватывает себя руками. Наверняка здесь очень холодно. Но я этого не чувствую – онемевшие руки и ноги покалывает.

– Ч-что мы здесь делаем, Бинса? – спрашивает она, стуча зубами.

Первое: при резком сближении осколков их энергия становится крайне нестабильной. Поэтому демона следует освобождать на открытом пространстве.

Я снимаю суму, ставлю на землю и разворачиваю тряпицу. Камни сверкают желтизной под лучами омывающего их чистого солнечного света.

Медха зачарованно смотрит на них:

– Что это?

Второе. Появившийся демон также будет крайне нестабилен. Он не станет прислушиваться к вашим доводам. А может, не станет слушать вас вовсе. Единственный способ его подчинить – использовать грубую силу.

– Это камни, с помощью которых мы вызовем Рашматун, – отвечаю я, гладя сапфиры дрожащими пальцами. Жар Иламовой магии просачивается в мои кости, но я не обращаю внимания на боль. – Чандри оставила их для меня.

Медха наклоняет голову:

– Зачем она это сделала?

– Возможно, предвидела день, когда нам понадобится вся сила богини, и этот день настал! – Я выкладываю осколки на снег. – Поможешь мне?

Третье: демон хотя и нестабилен, но крайне слаб. И сейчас особенно уязвим, в первую очередь для хадона.

Медха делает глубокий вдох, наслаждаясь пронизывающим горным воздухом. Она расправляет плечи и вздергивает подбородок – Бинса сделала бы так же, чтобы выглядеть смелой.

– Конечно, – говорит она.

Воздух прорезает орлиный крик. Совсем рядом с нами мелькает пара громадных крыльев.

Прежде чем я успеваю сдвинуться с места, орел резко разворачивается, совершая движение, невозможное для обычной птицы, и врезается прямо в Медху.

И сбрасывает ее с обрыва.