Обитатели храма и стражники на удивление быстро собирают пожитки Медхи и Нали и выводят обеих с храмовой территории. Нали доставят прямо в Ллаон в сопровождении старших жрецов и стражников, которым не впервой подниматься по узким горным тропам. Медху с позором возвращают в семью; я не провожаю ее.

Я отдыхаю в своих покоях, изнуренная долгим спектаклем. «Рашматун» была во мне во время процессии и ушла, когда мы вернулись в Гханатукх.

Спотыкаясь, я вывалилась из паланкина и рухнула. Притворилась, будто ничего не знаю о случившемся. В присутствии жрецов Нудин объяснил мне, что произошло, и сквозь его непроницаемую маску почти читалось смятение.

Этого ли я хотел? – думал он. Жить в мире, где не нужно больше отчитываться перед отцом?

Что ж, свою часть сделки я выполнила.

Разумеется, я отреагировала на произошедшее соответственно: скорбь, паника, горе. Одновременно я выказала спокойствие человека, способного вечно носить в себе богиню, продемонстрировав баланс сопереживания и рациональности.

Похоронный обряд Харуна состоится сегодня после того, как его тело – или то, что от него осталось, – омоют и завернут в санкти, одежду мертвых. Мне дается короткая передышка, чтобы оправиться от шока, вызванного трагедией.

Я сажусь на край кровати и смотрю вдаль. Меня переполняет удовлетворение – осознание того, что все случилось так, как должно. Жаль, что сестрам Янкаран пришлось покинуть храм после того, как я успела к ним привязаться, но что сделано, то сделано. Нет смысла задерживаться в прошлом.

И даже Ракхты не в силах бросить мне вызов – пока Рашматун у меня, они будут плясать под мою дудку. Ай-ай-ай, Харун, думаю я. Даже твой драгоценный Асахар подчиняется моей воле.

А скоро все будет моим.

Улыбка медленно расползается по моему лицу, но я прикрываю рот рукой, чтобы подавить смех.

У меня получилось, говорю я Иламу. У нас получилось!

Он выходит из меня, принимая кошачий облик. Обнажает клыки. Как ни странно, я ни капельки его не боюсь.

– Да уж, – говорит он. – Ты намного превзошла мои ожидания, Бинса.

Бинса. Теперь это имя кажется мне чужим. Оно принадлежит другой девушке – той, что сражалась с магией крови, той, что привязывается к другим людям и дважды думает, прежде чем причинить кому-нибудь зло. Та Бинса хотела остаться Ракхти от страха – широкий мир пугал ее, и она не знала, что с собой делать.

Теперь я Ракхти, потому что хочу быть Ракхти.

Потому что я законно занимаю это положение – я была рождена для этой роли.

Я больше не Бинса и со странным смирением принимаю этот факт.

Внезапно Илам возвращается в мое тело. Я осознаю это несколько мгновений спустя, когда в мою комнату врывается Икта. Протолкнувшись между Джирташ и служанками, он широко распахивает дверь.

– Что ты наделала, Бинса? – рычит он.

– Каков наглец! – восклицает Джирташ, вваливаясь вслед за ним. – Как ты смеешь…

– Тихо, Джирташ, – перебиваю я ее. – Я с ним поговорю.

Пожилая матрона неодобрительно поджимает губы и прежде, чем выйти, бросает на Икту свирепый взгляд.

Мой брат в два шага пересекает комнату и наклоняется рядом с кроватью, приблизив свое лицо к моему.

– Что ты делаешь, Бинса? Зачем ты убила Харуна?

В его голосе – чистая неприкрытая мука. Глаза покраснели, и он едва сдерживает слезы. Для него я все так же младшая сестренка – маловата для своих лет, с острым взглядом и спокойными движениями. Икта пытается сопоставить этот образ с тем, что увидел сегодня утром.

Мое сердце сжимается от боли. Он считает меня чудовищем, неисправимой убийцей. Чтобы отгородиться от душевной боли, я притворяюсь, будто я все еще Бинса, втянутая в это против воли невинная девушка, которая знать не знала, что Рашматун обвинит Нали в убийстве Харуна.

Боль в моей груди утихает.

– О чем ты говоришь, Икта? – Я хмуро смотрю на него. – Я не убивала Харуна. Это сделала Нали. Так сказала Рашматун.

– Ты и есть Рашматун, – шипит он.

В замешательстве я склоняю голову. Богиня – совершенно отдельное существо.

– Неправда. Если Рашматун так считает, значит это сделала Нали. Последнее слово за Рашматун.

На его лице написано полное поражение. Икта встает и принимается рыться на моей книжной полке; перед его мысленным взором возникает лицо Керана. Поищи пустую книгу, говорит он. Икта хватает «Краткую историю Аритсьи», открывает и достает другую книгу. Затем быстро перелистывает страницы, и его лицо искажает неподдельный ужас.

Икта начинает рвать книгу страница за страницей.

В изумлении я вскакиваю с кровати.

– Икта, что ты делаешь?

– Как ты могла? – бормочет он себе под нос. – Я должен был знать, что это случится, я должен был тебя остановить. Керан был прав. Ты больше не та Бинса, которую мы знали. Ты полностью отдалась магии крови. Как наша мать.

Теперь слезы свободно текут по его щекам. Я не осмеливаюсь к нему приблизиться; между нами непроницаемый щит, который меня удерживает. Брат прячет свои чувства за такой толстой стеной, что никакой магии крови ее не прошибить.

– Икта, пожалуйста, – плачу я.

– Хватит! Я не хочу тебя слушать! – И с этими словами он разрывает последнюю страницу. – Я больше не потерплю твоей лжи.

Икта подбирает клочки бумаги, собирает в охапку и подходит к окну. Затем выбрасывает их, и обрывки разлетаются, как гонимый ветром снег.

В ошеломлении я смотрю на остатки того, что когда-то было моей книгой.

– Прощай, Бинса, – произносит Икта тихо, бросив на меня последний, тяжелый и горестный взгляд. – И знай, я найду способ тебя остановить. Не ради тебя самой, ради Бакхтина.

Он исчезает, как эфемерное пламя свечи, не оставив после себя и следа.

Тяжело дыша, я опускаюсь на кровать. Боль, которую мне удалось подавить, возвращается, как только я сбрасываю маску Бинсы. Она переполняет руки и ноги, сдавливает горло, пока, хрипя, я не перегибаюсь пополам. Мне кажется, что мой череп трещит по швам, а когда я вспоминаю о том, что случилось, руки трясутся. Что со мной не так? Я же искренне поверила, что ничего не помню, что Рашматун заняла мое тело, что Нали виновна в смерти Харуна. Поверила в ложь, которую твердила себе и другим.

А ты начинаешь привыкать к разделению, мурлычет Илам.

Ко мне приходят слова Привинду из книги «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих»: «Когда ложь становится правдой? Все очень просто: когда ты веришь, что это правда».

Я закрываю лицо руками, тихо посмеиваясь.

Что ты делаешь, Бинса? – спрашиваю я себя.

Нет. Я не Бинса. И не Рашматун.

Я смотрю в окно на страницы книги Привинду, которых там больше нет, они уничтожены руками того, кто был мне когда-то дорог.

Я найду способ тебя остановить.

Как будто меня можно этим запугать.

Похороны Харуна грандиозны для человека, который до самой смерти должен был вести жизнь в скромности и воздержании. Тело положили на погребальный костер, завернув в простую белую санкти, а единственное украшение – брошь с семью зубцами – поместили на лоб. Его отличительный знак, символ, обозначающий ранг. Скоро для Нудина изготовят новую, и его в свой срок также сожгут с этой брошью.

Жрецы в белых одеяниях окружают костер. Почитатели богини плачут, приносят подношения, прижимаются лбом к земле. Нудин сидит перед телом отца, по обе стороны от него стоят горшки с благовониями. Дым колышется, словно драконьи крылья.

Я наблюдаю за всем этим из-за костра, отдавая дань уважения жрецу, который, не жалея себя, обо мне заботился.

Часы тянутся медленно и тоскливо. В Гханатукх стекаются толпы людей. Некоторые остаются, другие, помолившись, уходят. День постепенно перетекает в ночь. Время от времени я делаю глоток воды из стакана, который стоит рядом. В остальном я неподвижна, как камень.

Когда мои веки начинают тяжелеть, колокол звонит одиннадцать раз.

Жрецы встают со своих мест; я следую их примеру. Они склоняют головы и сжимают в руках четки. Нудин набирает в грудь воздуха.

И начинает петь:

Иктишар – последний обряд для умерших. Это молитва Зирватхи – богу всех богов, надзирающему за жизнью и смертью. Последнему судье над всеми душами.

Интересно, он тоже демон, как Рашматун?

После первой строфы остальные жрецы присоединяются к Нудину, их голоса гулкой волной омывают двор. Все замирают, ни единого звука не слетает с губ тех, кто собрался вокруг костра.

Допев двадцать восьмую строфу, Нудин берет факел и поджигает его над жаровней. Он шаркает к телу Харуна, рука слегка дрожит.

– Прощай, дитя Зирватхи, – шепчет Нудин. – Желаю тебе обрести покой.

Он разжигает костер.

Огонь скользит вдоль дерева, пожирая его в оранжево-желтом объятии. Нудин пятится, жар от костра покалывает мою кожу. Пламя ревет и трещит, и несколько мгновений не слышно ничего, кроме треска поленьев.

Нудин поворачивается к толпе, хлопает в ладоши и кланяется – один из немногих случаев в его жизни, когда он проявляет уважение к тем, кто ниже его по рангу.

– Благодарю вас за то, что бдели над душой моего отца. Возвращайтесь домой. Отдохните. Не тревожьтесь о нем, ибо теперь он вернулся к Зирватхи.

Медленно, но верно люди покидают Гханатукх, оплакивая Харуна и бормоча сожаления. Я тоже хочу уйти. Оставаться здесь больше нет необходимости. Жрецы проследят, чтобы костер прогорел.

– Ракхти Бинса! – Нудин перекрикивает рев пламени.

Удивленно подняв брови, я все-таки подхожу у нему.

– Должно быть, ты рада, что все сложилось по-твоему, – говорит он.

Я смотрю на него с изумлением. Я ожидала, что Нудин, как Икта, будет обвинять меня громко и яростно. Вместо этого Нудин полон смирения, смятение и ужас того утра сменились тупым страхом.

– Все сложилось идеально.

Его взгляд скользит по мне.

– Я не хотел бы перечить богине.

– Перечить богине не стоит никому.

Он снова обращает взгляд на погребальный костер.

– Я ненавидел отца, – говорит он тихо, глаза загораются в свете пламени.

– Но ты знал это и раньше.

Я сплетаю пальцы за спиной, изображая на лице безразличие.

– Он никогда мною не интересовался. Впрочем, тхиравинда одной из самых почитаемых аритсийских богинь – человек занятой, – продолжает он. – А кроме того, я был младшим сыном. Занять его место должен был старший, а я всегда был довеском. Потом брат умер, и неожиданно я стал нужен. Отец воспитывал меня, как раньше воспитывал брата, обучал жреческому ремеслу и давал советы. Он проявлял ко мне больше внимания, чем за все пятнадцать лет моей жизни до этого. Но даже когда он пытался со мной сблизиться, я не мог ответить взаимностью. – Нудин прерывисто вздыхает. – Его связь с деннаркой закончилась рождением ребенка. Именно из-за этого моя мать покончила с собой. Она видела в ребенке угрозу – возможную замену ее умершему сыну, пусть это и немыслимо.

Уголки его губ изгибаются в сардонической ухмылке.

– Официально мать умерла от неизвестной болезни. А та женщина по-прежнему обитает где-то вместе с сыном. Отец продолжил жить так, будто никакой любовницы у него не было.

Нудин замолкает, все еще глядя на пламя.

– Так ты рад, что он умер, или нет? – спрашиваю я.

– Я не радуюсь и не печалюсь. Я не чувствую… ничего.

Он вздыхает и смотрит вверх, на угольки, отлетающие в небо, затем говорит:

– Скажи мне, месть всегда оставляет после себя пустоту?

– Почему ты спрашиваешь меня?

– Ты ходячий сгусток ненависти. Не думай, что я не замечал. Особенно это бросалось в глаза, когда твоя мать была жива. Когда она ушла, казалось, с ней испарилась и часть тебя, излучавшая злобу. – Он поднимает надменную бровь. – Но ведь это ты у нас богиня мудрости и дальновидности. Ты мне и скажи.

Он знает, что я убила Кавиту?

– Это было так очевидно? С моей матерью?

– В Гханатукхе она никому не нравилась. И все радостно смирились с ее исчезновением. – Он пожимает плечами. – Твой секрет в безопасности. Пока. – Я читаю в его мыслях, что он смутно догадывается о подлинных событиях. – Кстати, куда подевался твой наставник? Икта, кажется…

При упоминании брата я ощетиниваюсь:

– Тебе до него какое дело?

– Надеюсь, его не постигла судьба твоей матери, – говорит он. Я стискиваю зубы. – И не забывай, он живет на содержании Гханатукха. Может быть, мой отец и был непомерным транжирой, но я по его стопам идти не намерен.

– Если ты так о нем печешься, сам его поищи. Все полномочия теперь у тебя.

Я замираю, наблюдая, как угли вспыхивают на погребальном костре, как искры взмывают в небо, словно новые созвездия, рассыпающиеся по всей вселенной. Становится тихо. Спустя некоторое время я спрашиваю:

– Где живет Медха?

Его как будто не удивляет внезапная смена темы.

– Мне следует насторожиться?

– Простое любопытство.

Нудин прищуривается, но во взгляде нет и намека на возражение.

– Ратхар. Район кишари, – отвечает он. – Их особняк один из самых заметных в округе. У ворот стоит статуя Анаса.

Кивнув в знак благодарности, я разворачиваюсь и ухожу, оставляя Нудина разбираться с телом отца.