Наступает день коронации. Весь храм охвачен волнением, воздух гудит от нервозности. Сегодня все кажутся еще более сосредоточенными, чем в день отбора Ракхти. Как будто готовы немедленно сорваться с места и начать действовать.

В последний раз меня приводят в комнату Рашматун. На мне красная с золотом джама, косы собраны в замысловатый пучок на макушке. С шеи свисают четыре ожерелья, на волосах – царский головной убор. Не хватает только звезды Рашматун на лбу. Но она появится позже, когда дух богини официально перенесут в новый сосуд.

В последний раз в жизни Бинсы я сажусь в паланкин рядом с Медхой. Она цепляется за мою руку, личико под слоем румян заливает смертельная бледность. Я не пытаюсь утешить ее словами, но и руку не отнимаю.

В последний раз в жизни Бинсы я спускаюсь из храма в город, чтобы поприветствовать горожан, которые пришли со мною проститься. Плотная масса жара, состоящая из людей, которые жмутся друг к другу в надежде оказаться рядом со мной, бросить мне свои подношения или коснуться меня, получить последнее благословение. Они как будто забыли, что я навлекла на них бедствия из Пророчества Гиркхи. Священная стража оттесняет их, а жрецы и служанки из Гханатукха цепочкой пробираются через толпу.

Очень скоро мы прибываем в храм Ширатукх. Место, где все началось.

На моем лице любезная, хотя и немного подавленная улыбка.

Носильщики мягко опускают паланкин на землю. Я выхожу, чуть пошатываясь.

Глядя на это зрелище, Нудин издает смешок.

Медха выходит из паланкина следом за мной. Я поворачиваюсь к мутному морю лиц. Смутно различаю густые брови, морщины, чистую кожу, толстые губы, тонкие носы. Остальное будто окутано дымкой.

Я открываю рот. Подразумевается, что я должна произнести речь.

И тут я вижу их.

Икта наблюдает за мной издалека, как делал всегда. Нали пытается затеряться в толпе, но ее выдают бледная кожа и глаза-полумесяцы. Кавита с улыбкой на лице. Керан, появляющийся то здесь, то там. Чандри, добрая и царственная, несмотря на изможденный вид. Лица расплываются по краям, что придает им бестелесности. Здесь и живые, и мертвые, хотя их здесь быть не должно. Они напоминают мне, кем я была и кем хочу стать.

Ты сделала свой выбор, Бинса, как бы говорят мне они. Надеемся, теперь ты довольна.

У меня пересыхает во рту.

– Ракхти Бинса! – кричит Харун, возвращая меня в чувство. – От имени всего Бакхтина мы хотели бы поблагодарить тебя за твои заслуги перед нашим городом, а также за твою преданность богине. А теперь, пока ты еще наша Ракхти, самое время что-нибудь сказать.

Мне сейчас не до галлюцинаций, браню я себя. Набираю в грудь воздуха.

– Как вашей Ракхти мне сказать нечего, но как человек, который скоро окажется среди вас, я хочу, чтобы меня услышали. Богиня оберегала нас во время бедствий, – начинаю я, когда наконец возвращается способность говорить. – Она избавила нас от темных времен, вернув к свету. Хвала Рашматун, которая продолжает защищать нас своей силой и мудростью. Для меня было честью служить ей, и я буду служить ей, сколько смогу, до конца моих дней. – Я делаю паузу и выпрямляюсь во весь рост, обводя толпу взглядом. – Да пребудет с вами мудрость!

– Да пребудет мудрость с тобой! – ревет толпа в ответ.

С великодушной улыбкой я оборачиваюсь к Харуну:

– А теперь давайте выпьем за приход следующей Ракхти, за рассвет новой эпохи! Пусть она ведет нас силой Рашматун, направляя нас мудростью Ракхти далекого прошлого. Пусть наша богиня продолжит через нее одаривать нас милостью!

Толпа разражается бурными аплодисментами.

Служанки выходят вперед с церемониальным вином, у каждой на подносе только одна чаша. Джирташ с равнодушными смирением подает мне мою. Эта служанка видела много зим и весен, много людей сменилось перед ее глазами.

Я буду скучать по ней, думает она. Порой с ней было трудно поладить, но служить ей было радостью.

Я беру чашу с подноса и приподнимаю ее, глядя на Джирташ. Затем разворачиваюсь. Нали подает чашу Харуну – к удивлению всех, особенно жрецов, которые думают, что она украла у их предводителя драгоценную семейную реликвию. Полуденнарка выглядит так, словно хочет провалиться сквозь землю. Тем не менее она протягивает Харуну поднос; он берет чашу.

Мое внимание переключается на Нудина. Он отвечает за детали церемонии, включая то, кто из служанок будет подавать поднос кому из жрецов. Убедить Харуна, что Нали будет ему прислуживать, было непросто. «В знак признания заслуг семьи Янкаран перед храмом», – настойчиво убеждал Нудин.

Харун берет чашу с подноса, и легкий стук его ногтей о бронзу прерывает мои размышления. Он салютует мне чашей.

Я моргаю, замерев на мгновение, прежде чем ответить тем же. Борувинды, стоящие вокруг меня идеальным кольцом, повторяют наши движения.

– За Рашматун, – говорю я.

– За Ракхти Бинсу, – произносит Харун.

Мы подносим чаши к губам. Мои руки слегка дрожат, к языку подступает желчь. Не медля больше, я опрокидываю чашу одним глотком, и от запаха алкоголя у меня перехватывает дыхание. Краем глаза я вижу, что Харун тоже допивает вино. Он морщится, но на ужасный вкус не жалуется.

Мы ставим чаши на подносы.

Теперь остается только ждать.

– Давайте начнем церемонию! – объявляю я.

Люди снова разражаются криками.

Я стою перед входом в Ширатукх лицом к маленькой Медхе. Для публики это единственная возможность увидеть призыв Рашматун воочию.

Харун берет краски и сперва поворачивается ко мне.

– Я желаю тебе удачи, – бормочет он, не скрывая ехидства.

Я улыбаюсь ему, словно старому другу.

– Да благословит тебя Рашматун.

На его лбу появляется легкая морщинка, но быстро разглаживается.

Все к лучшему, говорит он себе. Девчонка только мешала бы в храме. Она непредсказуема и неуправляема. Рашматун по своей воле никогда не выбрала бы такой сосуд.

Жаль, что у Рашматун не было выбора, смеется Кавита.

Харун макает кисть в краску. Нудин звонит в колокольчик, который свисает с рамы храмовой двери. С идеальной синхронностью жрецы начинают произносить заклинание призыва. Харун рисует у меня на лбу звезду Рашматун – в последний раз.

Голоса жрецов сгущаются; мантра, которая обычно звучит легко и успокаивающе, сегодня давит своей тяжестью.

Открой, открой, открой и увидь, хихикая, поет Илам вместе со жрецами.

Рисуя звезду, Харун не торопится. Сначала белые зубцы, поверх них слой желтой краски.

Он дорисовывает последний зубец.

Песнопение смолкает, как только он заканчивает рисовать.

Харун резко сгибается пополам, краски бело-желтой массой растекаются по каменным плитам. Затем пол окрашивается красным – изо рта Харуна идет кровавая пена, а кончики пальцев сереют и обращаются в пепел.

Крик Джирташ разрывает краткий миг тишины.

После этого воцаряется хаос.

Одни ошеломлены зрелищем, их разум отказывает воспринимать увиденное. Другие с воплями выбегают из храма, объявляя его проклятым. Жрецы бросаются к своему предводителю, окружают его, но не решаются прикоснуться, опасаясь, что чернота на его коже заразна.

А Нали – Нали стоит, разинув рот, все еще сжимая в руках поднос с пустой чашей.

Так умирала ее сестра.

И теперь она видит это воочию. Как яд прожигает тело. Как незрячие, остекленелые глаза жертвы наполняются невыносимой агонией. Как Харун открывает рот, но оттуда не доносится ни звука. Как тело начинает разрушаться, охваченное разложением.

Нудин в панике стоит над телом отца. Взгляд мечется между мной и Харуном, разум будто в тумане. Нудин не осознает происходящего. Осознает только, что его отец умирает.

И что он приложил к этому руку.

Наконец, когда становится ясно, что Харуна не спасти, Нудин поднимает глаза на меня. Я не отвечаю на его взгляд, сохраняя выражение полнейшего удивления.

Интересно, наблюдает ли Икта за этим издалека? Мне хотелось бы знать, что он об этом думает – узнает ли почерневшую кожу, как у тех девочек во время Кровавой бойни?

Вероятно, он считает, что я превратилась в чудовище вроде Кавиты.

Но это не важно.

Бинса, не пора ли вмешаться? – напоминает мне Илам.

Жрецы в ужасе сгрудились вокруг тела Харуна; он него осталась только одежда и тень некогда человеческого лица.

Я опускаю глаза, затем вздергиваю подбородок, возвращаясь к своему истинному «я».

– Нали Янкаран, много раз совершала ты тяжкие грехи, но я прощала тебя, – говорю я голосом Рашматун. – Много раз нарушала законы Прародителей, но ты проявляла раскаяние, а я – милосердие.

Нали застывает на месте. Затем, не веря глазам, оборачивается, будто выходя из оцепенения. Ее пальцы, сжимающие поднос, белы как мел. Если бы я могла прочесть ее мысли, я услышала бы, что она думает: Это не входило в наш план.

– Однако неужто ты настолько дала волю своему гневу, ты, которую унижали всю жизнь? Неужто зашла так далеко, чтобы лишить жизни отца, ты, потерявшая сестру? – продолжаю я. По толпе прокатывается еще одна волна потрясения. – Отказалась от жизни, тебе обещанной, ради жизни давно забытой?

В глазах Нали просыпается понимание. По большому счету она просто козел отпущения. А я никогда не собиралась ей помогать.

Бинса ее предала.

– У тебя, Нали Янкаран, был выбор – пойти по пути Прародителей, посвятив жизнь служению им. – Я делаю несколько торопливых шагов в ее сторону. Она отшатывается, но меня не собьешь. – Но ты совершила тягчайший из грехов, самое отвратительное из преступлений. Ты отняла жизнь у человека, и не просто какого-то человека, а бесконечно мне преданного, моего верного последователя. И ты за это поплатишься.

– Рашматун, остановись! – Медха выйдя из оцепенения, бросается ко мне. – Пожалуйста! Моя сестра ничего не сделала. Она не стала бы никого убивать. Пожалуйста!

По ее лицу текут слезы и сопли. Когда-то мое сердце сжалось бы от ее искренней скорби. Сейчас у меня осталась единственная мысль.

Теперь она не сможет стать Ракхти.

Я отталкиваю Медху легким движением запястья.

– Ты смеешь сомневаться в моем решении, девчонка?

– Где доказательства, что это сделала она? – умоляет Медха.

Нудин делает шаг вперед, сглатывая ком в горле.

– Ты смеешь сомневаться в своей богине? Той, которую тебе предстоит олицетворять?

– Тихо, Нудин. Девочка права. Нельзя обвинять в преступлении без веских оснований. – Я киваю стражнику. – Обыщите ее.

Они приступают к делу: хватают Нали за руки и за ноги, роются в ее одежде. С видом побежденной она склоняет голову: сопротивляться бесполезно.

Стражники достают у нее из кармана пузырек. Внутри еще бултыхаются остатки «зелья правды» – моей крови.

– Это сойдет за доказательство? – спрашиваю я Медху.

– Это ничего не доказывает! – восклицает она. – Мало ли что там в этом пузырьке!

– Вот как? – Я приподнимаю бровь. – Твоя сестра – самая очевидная подозреваемая. Именно она подавала Харуну вино, и у нее было достаточно причин на него злиться – и даже ненавидеть его за обвинение в воровстве. Да и зачем ей таскать с собой пузырек?

Я оборачиваюсь к Нали, сплетая пальцы перед собой.

– Я богиня мудрости. Я все вижу и все знаю. И я точно знаю, что ты, Нали Янкаран, лишила жизни тхиравинду храма Гханатукх. За совершение тягчайшего из грехов ты будешь приговорена к пожизненному заключению в Ллаоне.

Нали не произносит ни слова.

Я делаю глубокий вдох.

– Что касается тебя, Медха Янкаран, тебя, чья кровь запятнана этой грешницей, ты больше не достойна называться моим сосудом.

Ты стала такой же, как я, шепчет Кавита.

– Ты больше не Шира-Ракхти и, возможно, никогда ею не станешь. Ты должна оставить Гханатукх, и, хотя тебе не запрещено посещать храм, чтобы поклоняться мне, тебе никогда не будет дарована моя аудиенция.

Только не говори, что собираешься оставаться Ракхти навечно, сказал мне Икта, когда я еще понятия не имела, каким способом и ради чего я хочу сохранить свое положение.

Воспоминание из прошлой жизни.

– Отныне я объявляю Бинсу единственной Ракхти до конца ее дней. Она хорошо мне служила, и я никогда не встречала никого с таким чистым сердцем и светлым умом. Она – знак прихода новой эпохи, о мой народ. Эпохи перемен и просвещения, богатства и процветания. Много лет предстоит ей управлять Бакхтином с величайшей мудростью и самоотверженностью.

Я никогда тебя не забуду, сказала мне Медха.

Теперь меня никогда не забудут.

Проходит несколько мгновений, прежде чем до них доходит смысл моих слов.

Первым свое почтение выражает Нудин. Он соединяет ладони и склоняется в глубоком поклоне.

– За нашу богиню. Да осветишь ты нам путь отныне и вовеки.

– За нашу богиню, – повторяет толпа. – Да осветишь ты нам путь отныне и вовеки.

– За нашу богиню, – шепчет Медха, и одинокая слезинка скатывается у нее по щеке.