Дни летят слишком быстро. Черные как смоль ночные небеса сменяются алыми рассветами, восходы переходят в закаты. Каждую ночь я штудирую книгу Привинду, изучая все, что он пишет: как вызывать демонов, как они проявляют себя, когда их сосуд поврежден. Читаю о том, что всем демонам без исключения присуща жажда власти.

Воспоминания Привинду проносятся у меня перед глазами. Они такие живые, будто я присутствую там и наблюдаю, как разворачиваются события. Я вижу, как он описывает их, как, сосредоточенно хмуря брови, корпит над иллюстрациями. Теперь я знаю, что все шаманы крови могут – когда записывают свои воспоминания – делать их видимыми для собратьев-шаманов, и эти воспоминания еще ярче, если шаманы состоят в родстве.

Узнала бы я больше о магии крови, если бы сохранила вещи Кавиты? Но она не умела писать, и я все равно не обнаружила бы в них ее воспоминаний.

Узел у меня в животе ослабевает.

Я продолжаю листать книгу. Вижу, как Привинду связал себя с Иламом. Они беседуют при лунном свете; тихая безмятежная сцена, не отражающая накала происходящего. Когда воспоминания рассеиваются, я узнаю, как шаманы крови могут привязать демона к своему роду по крови, и чем дольше демоны привязаны к роду, тем они сильнее. Однако эта сила достается им дорогой ценой, поскольку демоны постепенно теряют честолюбие и цель. В конце концов они могут забыть, кто они такие.

Илам ворочается у меня в голове.

Ты уверен, что это не имеет отношения к твоей стертой памяти? – спрашиваю я.

Кто-то мною манипулировал, рычит Илам. Только и всего.

Но зачем ты вообще согласился на такой договор?

Неужели я похож на того, у кого есть ответы на все вопросы?

Похоже, мне пора переходить к следующей главе: «Распечатывание связанного демона». Я прочла ее уже несколько раз, но постоянно перелистываю страницы и возвращаюсь к ней, как будто кто-то невидимый направляет мои пальцы. Я не вижу воспоминаний Привинду, он просто показывает мне, что нужно делать. Илам в облике ласки вьется у его ног.

«Распечатывать демона опасно даже мне, – говорит Илам Привинду. – Ты уверен, что хочешь это записать?»

«Я должен убедиться, что, кто бы мне ни наследовал, он будет знать все о магии крови. Все без исключения».

Рука тянется к желтому сапфиру на шее. Ночной воздух абсолютно неподвижен, но пламя свечи у меня на столе тревожно мерцает.

– Заманчиво, не правда ли? – бормочет Кавита.

Я чувствую за плечом порыв ветра. Поднимаю глаза. Кавита примостилась на краешке моего стола, улыбаясь мне сверху вниз, а глаза горят дьявольским красным пламенем.

– Илам рассказывал тебе об условиях нашего договора? Он дал мне силу в обмен на помощь в поисках Рашматун.

Кавита исчезает в клубах дыма.

Я осматриваю комнату. Ее дыхание щекочет мне затылок – и вот она уже стоит у меня за спиной, а ее улыбка все шире.

– У тебя есть шанс сделать то, чего не смогла я, – говорит Кавита. – Ты можешь стать настоящей богиней.

Она снова растворяется в воздухе, на сей раз окончательно.

Так ты готова распечатать Рашматун? – голоса Кавиты и Илама сливаются в один.

Запечатать. Распечатать. Богиня и демон. Как тонка грань между этими противоположными понятиями, как замена смысла трансформирует одно в другое. Даже если Рашматун была демоном, некогда ее чтили как богиню. Разве это не делает ее божеством для своих приверженцев, каковой бы ни была ее истинная природа?

Кто такая Рашматун? Кто такие демоны? Как вышло, что Илам не знает о своем прошлом, но у него хватает смелости разыскивать Рашматун?

Ответы заключены в самой демонице.

Я медленно выдыхаю. Кровь стучит в висках от возбуждения. Сила Илама, когда я к ней обращаюсь, наполняет меня восторгом, но сила Рашматун обещает больше.

Это магия древнего демона, магия, способная меня уничтожить.

Или вознести к небесам.

– Готова, – отвечаю я Иламу и Кавите, кто бы из них ни задал этот вопрос.

А ты уверена, что тебе удастся ее приручить? – спрашивает Илам. Она славится непостоянством и непредсказуемостью.

Но ты ведь мне поможешь? Уверена, мы найдем способ.

Илам громко хмыкает. И все же мне чудится в его тоне некоторое подобие удовлетворения.

Ты же знаешь, что я не откажусь от возможности стать сильнее.

Уголки моих губ приподнимаются.

Поэтому мы партнеры.

Внезапно фиолетовый дымок окутывает мою руку. Дымок отодвигается, и я вижу Илама, его мускулистое тело почти сливается с тенями, которые наполняют мою комнату. И только глаза, сияющие серебром, пронзают темноту.

К моему удивлению, он тычется мордой мне в голову, как обычный домашний кот. Вот только демон огромен и своим движением опрокидывает меня на спину.

Когда я возмущенно фыркаю на него, он издает то ли вой, то ли хохот.

Оставшееся время в качестве Рашматун я провожу на редкость лениво и безмятежно; позволяю себе все, что захочу и когда захочу. Я по-прежнему занимаюсь с Иктой и Медхой, хотя брат по большей части меня избегает и часто уходит гулять за пределы Бакхала.

Джирташ осуждающе хмурится, наблюдая, как откровенно я смакую новообретенную свободу, но держит язык за зубами.

Все равно девочке скоро уходить, всякий раз напоминает она себе.

Я встречаюсь с Нали и Нудином по отдельности, чтобы окончательно определиться с их ролями во время коронации. Ни один не подозревает, что он только часть грандиозной схемы, а мне того и надо.

Для меня это вопрос выживания, убеждаю я себя.

Медха ведет себя непривычно тихо. Ничто из того, что я делаю или говорю, не вызывает ее интереса. Она выслушивает меня с благодушной улыбкой, соглашается смиренным кивком и возвращается к раздумьям о своем будущем. Страх и тревога охватывают ее, когда она понимает, что скоро получит ответ на свой вопрос: Я хочу знать, каково это – быть Ракхти.

За день до ее коронации – и моей отставки – мы обедаем во внутреннем дворе Бакхала, ибо погода благоприятствует трапезам на свежем воздухе. В мой последний день повара наготовили яств – масса блюд из баранины и буйволятины, зажаренных на решетке и сдобренных карри и множеством других специй. Тарелки ломятся от мягкого дхиндо с кислым гундруком, а на десерт – целый поднос йомариса.

Кажется, они намерены хорошенько накормить меня перед уходом, а я не отказываю себе ни в чем, ибо больше мне не нужно бояться месячных.

Служанки перенесли во внутренний двор еще один стол, чтобы вместить всю посуду. Я наслаждаюсь пиршеством, а Медха почти не притрагивается к еде.

Это последний день, когда я ем вместе с Бинсой, мрачно думает она.

– Что случилось, Медха? – спрашиваю я.

Она вздрагивает и вертит головой. Затем набивает рот рисом, рискуя подавиться. Я вскакиваю и подбегаю к ней, Медха кашляет, выплевывая рис обратно на блюдо.

– Разве я не говорила тебе, что жевать нужно медленно? – мягко упрекаю я ее.

Кашель продолжается еще некоторое время. Затем Медха запивает еду большим количеством воды. И поднимает глаза на меня.

– Мы же увидимся?

Я одариваю ее сочувственной улыбкой.

– Нет. Ты разговариваешь со мной последний раз, Медха.

Выражение ее лица мгновенно меняется.

– Но я… я буду скучать по тебе, – произносит она. – Мне было здесь так одиноко, и ты стала моей единственной настоящей подругой. Наверное, сестра останется в Яхаруде, а болтать со слугами, когда захочу, я не должна.

– Есть еще Икта, – говорю я.

Медха громко шмыгает носом.

– Он не ты.

Мне нечего сказать, поэтому я молчу.

– Я… мне… я была такой болтушкой, потому что мне было с тобой хорошо, – продолжает Медха. – Не понимаю. Я знала, что однажды стану Ракхти, а ты уйдешь. Но теперь, когда этот день настал… – Кончик ее носа краснеет, по щекам текут слезы. – Мне страшно, Бинса, – шепчет она, из последних сил стараясь не сорваться на плач. – Не знаю, что я буду без тебя делать. Не знаю, смогу ли занять твое место. Хуже всего, что тебя не будет рядом, чтобы меня направлять.

Поджав губы, я тяжело вздыхаю. Затем, позволив себе в последний раз поддаться слабости, обнимаю ее левой рукой под неудобным углом – моя правая ладонь липкая от риса с карри. В памяти всплывает смутное воспоминание: я прижимаюсь к Чандри, плачу, а ее нежные ласковые руки вкладывают желтый сапфир мне в ладонь.

– Рашматун направит тебя, – бормочу я слова, сказанные мне в тот день Чандри. – Не переживай, если бремя быть Ракхти покажется слишком тяжелым. Помни, Рашматун выбрала тебя не просто так.

– Слова Чандри, – выдыхает Медха, вспомнив Священные свитки. Имя Чандри вызывает новый поток мыслей. – Вам с моей сестрой удалось что-то узнать о Кровавой бойне?

В голосе Медхи отчаяние. Перед ее мысленным взором всплывает лицо матери.

Я мотаю головой.

– Воспоминания о призраках тех, кто никогда не вернется, не принесут тебе пользы, Медха, – произношу я низко и тягуче. – Ты не воскресишь их, что бы ни делала. Не уподобляйся своей матери. Она так застряла в прошлом, что отказывается жить новой жизнью вместе с мужем и семьей.

Маленькая апсара медленно высвобождается из моих объятий и изумленно смотрит на меня.

– А ты откуда знаешь?

– Как я могу не знать после той ночи? – мягко говорю я. – Ты стала такой грустной, когда я упомянула твою мать.

Медха моргает; ей хочется спросить еще, но она решает, что теперь это уже не важно.

– Ты думаешь, я должна сдаться?

– Нет ничего плохого в том, чтобы удовлетворить свое любопытство, – говорю я. – Однако порой безопаснее оставаться в неведении.

– Но почему?

Закрываю глаза. Я почти готова умолять ее: Пожалуйста, прекрати ты думать о Кровавой бойне. Забудь ее. Забудь материнские наставления и освободи себя. Все это не стоит твоей жизни.

И все же я знаю: даже если я произнесу эти слова вслух, она меня не послушает.

– Лучше всего для нас будет забыть, Медха. Для тебя, для меня и для всего Бакхтина.

Я мгновение медлю, затем накрываю рукой ее ладонь.

Перспектива меняется. Я по-прежнему сижу во внутреннем дворе Бакхала под ласковым небом, и стол передо мной ломится от вкусной еды, но руки у меня стали короче, а пальцы ног едва касаются пола. Я поднимаю глаза и вижу лицо Бинсы; меня охватывает смятение, когда я обдумываю то, что она только что сказала. Как я могу забыть, если всю мою жизнь меня готовили к тому, чтобы ради Анджу восстановить справедливость? Как я могу забыть? Моя мать никогда мне этого не позволит.

– Как я могу? – шепчу я. – Как могу забыть?

– Вопрос не в том, можешь ли, – говорит Бинса. – Ты должна.

Разум мгновенно проясняется, даже если на сердце еще лежит тяжесть. Я не могу вспомнить, почему была так одержима поиском правды о Кровавой бойне. Моргаю и поднимаю глаза; темный силуэт орла парит в небе – орел ищет добычу или просто расправляет крылья в полете. Он свободен. Его не тревожат трагедии прошлого.

Что значит быть Ракхти? – гадаю я. Во мне вспыхивает любопытство, медленно обжигая грудь.

Я решаю, что сама во всем разберусь – без тени Анджу или моей матери, которые надо мной нависают.

Я моргаю, и вот я снова в теле Бинсы, а моя рука лежит на мягкой ладошке. Я смотрю на Медху; ее глаза горят прежней энергией. В груди становится больно и одновременно тепло. У меня кружится голова.

Она доверяет тебе, шепчет Кавита.

Точнее, она доверяет Бинсе, сильной и нежной Ракхти Бакхтина.

Если бы она знала настоящую Бинсу, она бы навсегда утратила доверчивость.

О чем я только думаю? Бинса – это же я! Должно быть, это последствия Иламовой магии. Почти не верится, что я проложила прямой путь к ее разуму и стала Медхой, сохранив собственное сознание.

Медха склоняет голову мне на плечо:

– Бинса?

– Что?

– Я никогда тебя не забуду.

Улыбка застывает на моем лице, когда я чистой рукой глажу ее по волосам. В голове всплывает воспоминание о договоре с Иламом – когда он забрал мою матку в обмен на свою силу. Неужели он знал, что когда-нибудь я почувствую с этой маленькой девочкой странную связь? И поэтому лишил меня возможности проявлять материнские инстинкты? Неужели он больше не желает иметь дело с моим родом?

Интересно, испытывала ли Кавита подобные чувства, когда расчесывала и заплетала мне волосы в нашей ветхой каморке до того, как все случилось?

Последние остатки вины терзают меня; я безжалостно подавляю их, пока не остается ничего, кроме холодной решимости.

Для всех нас будет лучше об этом забыть.

Я снова молча заключаю Медху в объятия.

Колокол бьет восемь раз, и меня отводят в комнату, смежную с моей, – комнату Рашматун. Традиционные жаровни вместо современных керосиновых ламп; пламя бросает на все вокруг жутковатые отсветы. Харун – единственный жрец в комнате, и он восседает в центре. Перед ним ставят чашу с водой. Он собирается провести ритуал, который очистит меня, чтобы отпустить восвояси с неомраченным сердцем.

Джирташ тихо удаляется. Мы с верховными жрецом остаемся одни.

Я сажусь на пол напротив него. В центре его лба вместо привычного семилопастного листа красной краской намалевана семиконечная звезда – грубая имитация той, что рисуют на моем лбу, когда я становлюсь Рашматун.

Его глаза следуют за каждым моим движением, в них мелькает настороженность. Прямо из-за спины жреца за мной наблюдают желтые глаза Анаса, тускло мерцая от света жаровен.

– Я бы начал ритуал, – говорит он вяло, – но мы оба знаем, что в этом нет необходимости.

Я улыбаюсь Харуну:

– Ну же. Все эти годы я безупречно исполняла свои обязанности.

– Где Рашматун? Что ты с ней сделала? – спрашивает он.

– Я не ответила Асахару, когда он задал мне тот же вопрос, – отвечаю я. – С чего ты решил, что я отвечу тебе?

С досады он стискивает зубы.

– Ты обещала Ракхте Асахару, что раскроешь ее местонахождение через два года.

– Но при условии, что я все еще буду Ракхти. – Я оскаливаюсь. – А поскольку Рашматун объявила, что выбрала новый сосуд, не понимаю, как можно выполнить это соглашение.

– Ты! – Пальцы Харуна подергиваются, и мое тело охватывает жар; желтый сапфир на моей шее гудит от его магии.

Затем жар спадает. Хорошо. Он понимает, что ему со мной не тягаться.

– Ракхта Асахар проследит, чтобы ты за все заплатила, – цедит он сквозь зубы. – Думала, твои проделки останутся безнаказанными?

Я склоняю голову. Несмотря на очевидную тревогу, Харун ни слова не сказал после моего объявления. Разумеется, он обо всем доложил Асахару.

– Не важно, как Ракхта Асахар собирается отобрать у меня Рашматун, но тебе что за дело до нее, Харун? – спрашиваю я с искренним любопытством. – Почему ты служишь демонице?

Вопрос застает жреца врасплох.

– Сначала я просто следовал традиции. Это наследие моего отца, его отца и многих до них, – отвечает он с легкой иронией. – Да и чего стоит слово жреца против демона, которого все почитают божеством? Было проще не высовываться и жить по правилам. В конце концов я и сам поверил в Рашматун. Пусть она демоница, но никто не станет отрицать, что она правила городом с могуществом и мудростью истинной богини. Творила добро, снова и снова защищала людей от бедствий. Каким бы способом Рашматун ни удерживала власть, она хорошо нам служила.

Все его слова – чистая неприукрашенная правда.

– Ты так отчаянно хотел ее возвращения, что не остановился перед убийствами? – бормочу я. – Зачем ты сбрасывал коз на ничего не подозревающих простолюдинов?

При упоминании об этом деянии Харун вздрагивает.

– Наша магия слаба, – отвечает он. – У нас не получалось вычислить точное место падения.

Так же оправдывался и Нудин. Яблочко от яблони недалеко падает, пусть даже сыну вся затея очень не нравилась.

– Но ты все равно на это пошел, – говорю я. – И чем ты лучше меня?

Харун бросает в мою сторону испепеляющий взгляд:

– Ты поэтому подняла на днях такой переполох? Чтобы напомнить о козах?

Я усмехаюсь:

– А, это. Хотела повеселиться перед уходом. Выражение ваших лиц того стоило. Даже собственная мать обо мне так не беспокоилась.

Его губы кривятся в ухмылке.

– Ты…

– Что ты намерен делать с новой Ракхти, – перебиваю я его, – когда Рашматун при ней не окажется?

Харун фыркает, словно устал на меня злиться.

– Мы с Нудином будем лично следить за ее воспитанием. И я не сомневаюсь, что Ракхта Асахар рано или поздно найдет Рашматун, хочешь ты того или нет. Без своей истинной богини этот город долго не протянет.

В меня впиваются желтые глаза Анаса.

– Ясно, – говорю я тихо.

Подождав несколько часов после окончания ритуала, я выскальзываю из своей комнаты и мчусь к Яхаруде. Помещения для прислуги находятся сразу за библиотекой, в низком кирпичном здании, неказистом младшем брате помещений, где живут жрецы. У входа я останавливаюсь, роюсь в складках плаща и вынимаю оттуда маленький пузырек. В нем плещется темная вязкая жидкость – «зелье правды».

Я тихо-тихо ставлю пузырек рядом с дверным косяком и чуть слышно стукаю им о дерево. Затем ускользаю – еще одна тень, растворившаяся в ночи.

Издалека я слышу шорох осторожных шагов.