Я решаю отменить уроки. Сегодня у меня нет времени ни развлекать Икту, ни развеивать хандру Медхи по поводу ее коронации. Она оставалась со мной до самого рассвета, явно довольная, что не приходится ничего объяснять. Однако прежде чем мы расстались, ее настроение испортилось, и я ощутила скорбь, которая пронзила меня до глубины души.

Впрочем, у меня есть дела поважнее, чем братья, предпочитающие жить своей жизнью, и приставучие девчонки.

По моей просьбе Джирташ зовет Нали в мою комнату. Служанка появляется у двери в мгновение ока, будто весь день только к этому и готовилась.

Жестом я приглашаю ее сесть, но она предпочитает стоять; я не настаиваю. Достаю с полки том длиною в две моих ладони. На переплете краткая надпись: «История Аритсьи», но внутри полость – там лежит книга Привинду. Коробку подарил мне Икта, радостно сообщив, что таким способом студенты Дахлу тайком проносили в университет листья кобира, ракши и все, что отдаленно могло сойти за контрабанду. При воспоминаниях язык сводит от кислоты, и я сую коробку подальше, предварительно вытащив книгу Привинду.

– Надеюсь, жрецы на меня не в обиде, что я так скоро отозвала тебя обратно, – поддразниваю я Нали.

– Они не будут скучать по мне, – поспешно отвечает она. – Куда важнее, что нам делать с этой книгой? Как мы раскроем, что Нудин – шаман крови?

– Который час?

Полуденнарка таращится на меня так, словно из ушей у меня растут яйца. Она выглядывает в окно, пытаясь определить время по положению солнца.

– Около четырех? – Нали в замешательстве хмурит брови. – Я мельком взглянула на часы в главном зале Яхаруды, когда ты меня позвала.

– Замечательные приспособления, не правда ли? Мы можем только надеяться когда-нибудь достичь шурранского мастерства, – говорю я, садясь за стол.

– Ракхти Бинса, – произносит Нали. – Не думаю, что ты вызвала меня говорить о часах.

– Само собой. – Я подпираю подбородок ладонью. – Как продвигается перевод? Я слышала, шурранский – удивительно трудный язык, много спряжений, непривычный порядок слов. Если ты справишься с таким сложным произведением, как «Сборник сказок», жрецы с радостью поручат тебе еще перевод.

– Бинса. – Ее лицо застывает. – Нудин убил мою сестру. Я не хочу говорить ни о шурранском, ни о часах.

И это твоя стратегия? – сухо спрашивает Илам. Пытаешься ее раздразнить?

А что, отлично работает.

Вслух я недовольно фыркаю.

– Потише, – выговариваю я Нали. – Не надо, чтобы весь Гханатукх знал, что ты обвиняешь в преступлении местного любимца.

Лицо Нали бледнеет, но она все еще дрожит от ярости.

– Твоя горячность тебя погубит, – продолжаю я, придавая лицу суровое выражение. – Знаешь, что мы можем сделать с Нудином? Ничего.

От ярости ее глаза расширяются.

– Ничего?

Я киваю:

– Ничего.

– Ты – Ракхти Бакхтина, один из десяти сосудов Прародителей. И ты говоришь, что ничего не можешь сделать? – шипит она. – Он убил невинных девочек. Тебе повезло, но у других остались семьи. Те, кто ждал их дома, на случай если Рашматун их не выберет. Но девочек убили. Не кто иной, как твой жрец! Не говори мне, что ничего не можешь сделать!

Я прищуриваюсь:

– Кажется, я была слишком любезна с тобой, Нали. Нужно ли мне напоминать, что ты простая служанка, а я – твоя Ракхти?

Нали стискивает зубы и опускает голову.

Интересно. Она так сильно любила Анджу? Или пытается вырваться из цепких объятий мачехи?

Смотри, Илам, мне не нужна магия, чтобы управлять человеком.

Демон хихикает.

– Послушай, может быть, я и зовусь Ракхти, но храмом, а также и Бакхтином заведуют жрецы. – Я упираюсь сплетенными пальцами в стол. – Семья Нудина служит храму на протяжении пятисот лет. С чего ты взяла, будто люди поверят, что представитель славной фамилии совершил такой ужасный грех?

– И что же нам делать? Скрывать правду до бесконечности? – Ее нижняя губа дрожит, а глаза серебрятся слезами. – А как же Рашматун? Разве она не взбешена такой несправедливостью?

Почти десять минут, по моим подсчетам, замечает Илам.

Я встаю, подхожу к Нали и кладу руку ей на плечо. Она не вздрагивает от моего прикосновения.

– Мы не можем пользоваться силой Рашматун по своей прихоти, – говорю я. – К тому же все не так просто. Во время предыдущего отбора Нудину было пятнадцать – ты и правда думаешь, что он действовал без ведома отца?

Выражение ее лица меняется.

– Значит, убийца – Харун?

– Эта версия гораздо правдоподобнее. К тому же Нудин не был тогда даже борувиндой, а Харун готовился занять место тхиравинды. У Харуна было больше возможностей убить девочек.

– Для чего ему было их убивать? – Лицо Нали так побледнело, что кажется, будто она вот-вот лишится чувств. – Анджу…

– Должно быть, ты сильно ее любила, – замечаю я сочувственно.

– Анджу единственная в доме обходилась со мной как с равной. – Нали отворачивается. – Даже слуги… называли меня деннарской собакой и обращались со мной соответственно. Только она одна играла со мной, учила меня читать. – Она прерывисто вздыхает. – Анджу была такой доброй. Из тех девочек, что плачут, когда у кого-то умирает кошка или птица ломает крыло. Да, мачеха заставила меня обманом пробраться в храм, но мною также двигало желание узнать правду. Все эти годы меня подпитывала доброта Анджу. Если бы не она, я пустила бы в ход свой хадон и многих не пощадила бы.

Холодок пробегает у меня по спине. Я и не подозревала, насколько важна была для нее Анджу – как для меня Чандри.

– Прости, – говорю я. Затем моя жалость иссякает и я добавляю: – В книге Привинду я нашла кое-что, что могло бы нам помочь.

Ее лицо проясняется.

– Что?

Какая она нетерпеливая. И как легко ею манипулировать.

Пусть я не могу читать мысли Нали, я способна до них докопаться и вертеть ею как захочу.

– Вот. – Я протягиваю книгу, Нали берет ее так, словно книга в любое мгновение может вспыхнуть пламенем. – Я сделала примечание с переводом на сто седьмой странице.

Нали находит страницу, и ее лицо бледнеет, когда она читает, что написано на листке, который я прикрепила; мне повезло, что она не понимает языка ритсадун. Затем ее руки застывают, с губ срывается шепот: «Измельченные корни далле джхар, две ложки меда, переваренного птицами, капля крови сосуда богини…»

Глаза Нали расширяются от ужаса и восторга.

– Зелье правды? Оно существует? Мы сможем его приготовить?

Внутренне я облегченно вздыхаю.

– Нет ничего невозможного, – говорю я. – Коронация Медхи состоится в следующий Джхокти, и на ней будет присутствовать весь Бакхтин. Не лучше ли заставить Харуна рассказать правду о Кровавой бойне, чем врываться к нему в покои и требовать ответа?

Нали поднимает на меня глаза – в них тревожная пустота, в дополнение к жуткой тишине в ее сознании.

– Но мы же не шаманы крови. Как…

Во дворе Бакхала я слышу топот десятков ног.

– Нигде не сказано, чтобы нужно быть шаманом, чтобы приготовить зелье правды, – спешу я предупредить дальнейшие расспросы. – Это наша единственная надежда, Нали. Ты сама знаешь.

– Но…

Я шагаю к ней, руки зависают над книгой.

– Ты хочешь справедливости для Анджу или нет?

Шаги раздаются на лестнице, глухой рокот, словно от надвигающейся грозы.

– Я… да… конечно, хочу. И все же…

– Нали Янкаран! – кричит кто-то из-за двери. – Признавайся в своих преступлениях!

Это Харун. Мы с Нали обмениваемся встревоженными взглядами. Я успокаивающе накрываю ее руку своей и осторожно выдергиваю книгу Привинду.

– Ничего не бойся, – говорю я. – У тебя есть я.

Нали испуганно, но решительно кивает.

Я подхожу к двери и открываю ее, впуская всех храмовых борувинд в оранжевых одеяниях. Во главе процессии Харун и Нудин, по бокам стоят стражники. Внезапно в комнате становится некуда ступить.

– Что случилось, Харун? – спрашиваю я.

Лицо верховного жреца багровеет от ярости, из-за чего кажется, будто его лягушачьи глазки еще сильнее вылезли из орбит.

Толстым коротким пальцем он тычет в сторону Нали.

– Она кое-что у меня украла, я нашел это в ее кровати. Статуэтку Рашматун из эрувьянского золота, инкрустированную лучшими наштарскими рубинами и сапфирами. Это семейная реликвия, которую мы храним больше трехсот лет, а она посмела запятнать ее своими грязными руками…

Нали недоверчиво смотрит на него.

– Какая нелепость! – протестует она. – На этой неделе я работала в библиотеке. Спроси любую из служанок, которые делят со мной комнату. Они засвидетельствуют, что я занималась переводом. Моего имени нет в списке тех, кто убирает покои жрецов.

– Я видел тебя прошлой ночью! – пронзительно вскрикивает Нудин. – Я не мог уснуть и бродил по храму. Я заметил силуэт, который выскользнул из покоев моего отца. Я сразу узнал тебя, потому что… ты… выглядишь не так, как все.

Нали вздрагивает от завуалированного оскорбления. Меня пронзает жалость; возможно, ей не пришлось бы страдать, будь она больше похожа на отца-аритсийца, да и я страдала бы меньше, унаследуй я красоту Кавиты.

Однако сейчас предубеждение против Нали мне на пользу.

– Всем известно, что мой сын чутко спит, – заявляет Харун.

– Это ошибка. – Нали яростно мотает головой, но плечи все сильнее сутулятся. – Я ничего не крала. Моя сестра вот-вот станет Ракхти. Даже будь я воровкой, я бы не сделала ничего такого, что запятнает ее репутацию.

– Хочешь сказать, борувинда Нудин лжет? – возражает один из жрецов, из-за насмешливого выражения лица напоминающий косоглазую сову.

– Я… – На лице Нали отражается понимание. – Кто-то положил статуэтку рядом с моей кроватью, чтобы мне навредить! – кричит она срывающимся голосом. – Я в этом уверена! Все здесь меня ненавидят! Все хотят, чтобы меня наказали. Я…

– Попридержи-ка язык, Нали, – вмешиваюсь я, затем обращаюсь к Харуну: – Ты можешь доказать, что статуэтку нашли в ее комнате?

– Все жрецы готовы это засвидетельствовать, – отвечает он. – А также Священная стража и все слуги, бывшие поблизости.

Илам сообщает мне, что жрецы верят, будто Нали взяла статуэтку. Вот и хорошо. Нудин выполняет свою часть сделки.

– А ты уверен, что искал не это? – спрашиваю я, выставляя книгу Привинду на всеобщее обозрение.

Раздаются коллективные вздохи. Кровь у присутствующих стынет в жилах.

Невозможно, думают жрецы в ужасе. Эта книга не должна существовать.

Жрецы в панике. Внимание Харуна переключается на меня. Какое отношение она к этому имеет? И зачем это ей?

Харун считает, что статуэтку подложила я, но он даже не подозревает, кто еще со мной в сговоре. Возможно, он даже в самых диких фантазиях не в состоянии заподозрить Нудина.

Ошибки великих часто остаются незамеченными.

– Где ты это нашла? – спрашивает Нудин.

– В комнате тхиравинды, когда убирала там на прошлой неделе, – лжет Нали, не моргнув глазом.

Хорошая девочка.

– Ты, грязная урвас! – ревет Харун. – Как ты смеешь выдвигать против меня необоснованные обвинения?

– А почему ты предъявляешь книгу сейчас? – спрашивает Нудин. – Не нашла более подходящего времени?

– Я… я не знала, что с ней делать, поэтому отдала Ракхти. – Нали опускает голову. – Могла ли я обвинить великого тхиравинду Бакхтинского в том, что он шаман крови?

За этим следует оглушительная тишина; напряжение в воздухе такое, что кажется, будто вот-вот вспыхнет лесной пожар.

– Откуда нам знать, что это не твоя книга? – тихо спрашивает Харун. Его взгляд скользит по мне, острый, как змеиный клык. – Или, может быть, ее обнаружила Ракхти?

У меня вырывается взрыв смеха.

– Зачем она мне, Харун? Да Рашматун скорее сотрет меня с лица земли, чем позволит даже подумать о магии крови. А потом, я не вижу причин, по которым Нали могла бы понадобиться эта книга. Она практикует магию деннарцев.

У Харуна ходят желваки.

– Но ты намекаешь, что я шаман крови, а ведь я служу в храме богини почти сорок лет. Хочешь сказать, Рашматун предпочитает закрывать глаза на мои грехи?

– Возможно, она хочет, чтобы ты покаялся, – мило улыбаюсь я Харуну. – Даже самые святые люди совершают грехи, как неосознанно, так и сознательно.

Его душевное состояние лучше всего сравнить с раскаленным чайником, который от жара готов разлететься на куски.

О, я бы хотел на это посмотреть, мурлычет Илам, упиваясь зрелищем.

Я наслаждаюсь пьесой, которую сама и поставила.

– Отдай мне эту книгу, Ракхти Бинса, – тихо молвит Нудин. – И мы забудем обо всем, что случилось. Включая кражу, совершенную урвас.

Нали дергает меня за рукав, в глазах отчаяние. Я наклоняюсь к ней и шепчу в ухо:

– Мы должны подчиниться, Нали. Ты должна сохранить свое положение, ты ведь сестра будущей Ракхти.

При упоминании Медхи ее плечи опускаются. Нали неохотно подчиняется.

Я передаю книгу Нудину.

– Спасибо, – говорит он, разворачивается и объявляет: – Никто их вас ничего не видел и не слышал. А сейчас мы отсюда уходим.

Даже подчиняясь приказу Нудина, все продолжают перешептываться. Вскоре комната пустеет, остаемся только я, Нали, Харун и Нудин.

– Я тебе этого не забуду, урвас, – рычит Харун. – Ты заплатишь за то, что опозорила меня перед моими людьми.

Нали не удостаивает его ответом.

Харун ухмыляется, уверенный, что не сделал ничего плохого, затем разворачивается и уходит. Нудин бросает взгляд на нас с Нали, прежде чем последовать за отцом.

Нали разражается рыданиями.

Я вздрагиваю, затем провожу рукой у нее между лопатками. Не уверена, что это утешает, но я много раз видела, как служанки успокаивали друг друга подобным образом после печально знаменитых разносов Джирташ. Нали требуется некоторое время, чтобы успокоиться.

– Я заставлю его заплатить, – выдавливает она, вытирая глаза. – Он убил Анджу. Убил тех девочек. Он украл столько жизней, что недостоин существовать на белом свете.

Гвоздь входит в стену. Вот то, что убедит Нали реализовать мой план.

– Верно, – соглашаюсь я. – Он не заслуживает того, чтобы жить.

Будь осторожна в своих желаниях, смеется Илам.

Я изучаю труд Привинду до поздней ночи, и компанию мне составляет только горящая свеча. Нудин тайно передал мне книгу ближе к вечеру. Веки слипаются, в ушах гул. От усталости ломит кости, но я заставляю себя наверстывать упущенные за годы знания.

Время от времени Илам отпускает ехидные замечания. И ничуть я не гордый, фыркает он, когда я натыкаюсь на отрывок, описывающий демонические черты характера, включая нарциссизм. Но большую часть времени я одинока в своих мыслях.

Когда в изнеможении я готова сдаться, я натыкаюсь на главу, которая по-настоящему привлекает мое внимание.

«Свойства и применение крови».

В ночь, когда Икта хотел помешать мне поглощать потоки души, я рассказала ему, как Кавита отравила других девочек и как поила меня своей кровью в течение нескольких недель до отбора. Я до конца не понимала, как это у нее получилось – и почему я выжила. Теперь ответы лежат передо мной.

Я вижу, как Привинду режет запястье и собирает кровь в крошечный пузырек. Вижу, как он выливает кровь в чашу с вином, которую подает мужчине в тяжелых одеждах богача. Мужчина падает мертвым, а его недопитый кубок проливается на ковер. Тело мгновенно истлевает, рот искажается в беззвучной агонии.

Таким же способом Кавита отравила девочек.

Привинду объясняет:

«Наша кровь смешивается с кровью демона и поэтому содержит часть его потусторонних энергий. Эти энергии – яд для обычного человека. Тяжесть отравления зависит от того, как люди усваивают нашу кровь. Чистая кровь сражает жертву мгновенно, кровь и вода, смешанные в пропорции один к десяти, убивают в течение недели. Однако любой раствор, разбавленный сильнее этого, не убивает, а помогает выработать устойчивость к яду».

Сцена Кровавой бойни встает у меня перед глазами. Девять девочек, выпивших очистительное вино перед тем, как Чандри вошла в храм. Девять девочек с сияющими от предвкушения лицами. Постепенно тьма опаляла их кожу, исторгала из горла вопли, искажала радостные лица гримасами.

А потом от них не осталось ничего, кроме горстки обугленной плоти.

Я изучаю свою руку, вспоминая, как она чернела всякий раз, когда я использовала слишком много Иламовой силы.

Невыносимо думать о том, какую боль они испытывали в свой последний миг – о мыслях, что проносились в их головах.

Мои пальцы сжимаются в кулак.

Я ничего не могу для них сделать. Они мертвы. Анджу мертва. Я могу одно – прокладывать собственный путь по уже пролитой крови.

Ты стала такой, как я, нараспев повторяет Кавита. Ты стала такой же, как я.

Хихиканье в голове не смолкает, и все же на меня снисходит покой.

Я нашла последний кусок головоломки – яд, который навечно запечатает судьбы Медхи и Нали.