На следующее утро я приступаю к своим обязанностям сосуда богини, пусть и в непривычно желчном и раздраженном настроении. Почитатели, которых я принимаю, не жалуются ни на дождь, ни на его отсутствие. Они приходят с обычными для простых людей тяготами: пропавший скот, супружеская неверность, украденные товары. Тяготами, с которыми я часто разбиралась до засухи. Тяготами, которые сегодня кажутся мне такими незначительными.

Тем не менее я подсказываю им решения. Я выражаю словами их переживания и считываю, что у них на душе. Я дарую им покой, дарую уверенность, облекая практические советы в возвышенную форму. Ни разу мысль о Пророчестве Гиркхи не приходит им на ум.

Меня переполняет довольство.

После двенадцати почитателей, которых я должна принимать в день, передо мной, склонив голову, предстают Харун и Медха. Глядя на первого, я прищуриваюсь.

Я не позволю ей поступать по-своему, думает он.

Следуй Харун наставлениям Асахара, меньше всего он думал бы, как меня свергнуть. Но когда он опускается на колени, в нем зреет несогласие. Я проглатываю усмешку. Слишком долго все было по-твоему.

– Медха, – говорю я, обращаясь к девочке, – как тебе обязанности Шира-Ракхти?

– Я нахожу их приятными, – сдержанно сообщает малышка.

Совсем как я, когда бываю Бинсой. Я ошеломлена этим зловещим подражанием, но тут же беру себя в руки.

– Как считаешь, ты готова меня принять?

– Я… думаю, что готова, моя богиня, – отвечает она и после минутного колебания добавляет: – Но я не против подождать, ваша милость. Всему свое время.

В ее воображении возникает мое простое, ненакрашенное лицо с ястребиным носом, совершенно непривлекательное. И все же Медха искренне меня обожает. Она вспоминает часы, которые мы проводили вместе: трапезы, которые разделяли, выговоры, которые она от меня получала, когда нарушала храмовый этикет, тихие моменты в Бакхале, когда мы болтали, обнявшись.

Я хочу побыть с ней еще немного, думает Медха.

Мои губы изгибаются в почти болезненной усмешке.

– Разумеется, ты уже давно не та негодница, какой была, когда впервые появилась в Гханатукхе. Ты достойна стать Ракхти.

– Спасибо, моя богиня, – бормочет она.

– Харун, – говорю я, и жрец вытягивается по струнке. – Мы проведем коронацию на следующей неделе, в день Джхокти. Проследи, чтобы все было подготовлено надлежащим образом.

Харун смотрит на меня, выпучив глаза. Медха тоже поднимает взгляд, на лице написано недоверие.

Что она задумала? – раздаются в унисон их внутренние голоса.

– Моя… моя богиня, ты уверена? – заикается Харун.

– Когда это я была не уверена? – возражаю я. – Бинса передаст титул Медхе в следующий Джхокти. Что непонятного?

– Я… все понятно, ваша милость.

Он стискивает челюсти, между бровями пролегает легкая складка.

Власть у нее в руках. Она одна знает, где Рашматун. И Ракхта Асахар позволил ей править еще два года. Зачем ей это?

Я с трудом сдерживаю улыбку, когда жреца охватывает паника – медленное мучительное ощущение, когда все валится из рук и ты не в состоянии ничего с этим поделать.

Такое же чувство заставили меня испытать Харун с Асахаром.

– Медха? – окликаю я ее.

– Спасибо, моя богиня, – говорит она, ничем не выдавая охватившего ее страха.

Хорошая девочка, одобрительно отмечаю я.

– О чем, во имя трижды проклятого Верумала, ты думаешь? – шипит Нудин, входя ко мне в комнату.

Он попросил об аудиенции, как только Джирташ со служанками закончили меня купать.

– Неподходящее выражение для ученого тхиравинды, – замечаю я. – Сомневаюсь, что твоему отцу было бы приятно услышать, как с твоих губ слетает имя правителя демонов.

Разочарованно скрипнув зубами, он подходит ко мне.

– Что ты задумала?

– Задумала? С чего ты взял? – Я небрежно перебираю пальцами. – Это ты мог что-то задумать.

– Назови мне вескую причину, почему ты должна оставаться Ракхти.

Так вот в чем дело.

– Нудин, Рашматун только что объявила, что на следующей неделе Медху коронуют, – говорю я, отмахиваясь от него. – Я никак не смогу оставаться Ракхти. Отныне хранить твой секрет будет немного сложнее. Но я уверена, что с Медхой ты поладишь.

Она загоняет меня в угол. Нудин кипит от злости. Подталкивает принять решение.

Все верно, думаю я.

– Хватит игр, – огрызается он. – Чего ты хочешь?

Сквозь злобу внутри Нудина пробивается паника, словно талая вода сквозь лед. Вода просачивается в трещины в его сознании, и на этот раз его мысли переполняют меня. Смогу ли я вечно хранить тайну Чандри? С Бинсой мне повезло. А что, если Медха не справится с ролью? Боги, могу ли я доверять Бинсе? Да, она знает, что делает, но могу ли я на нее положиться?

Расстроенный Нудин разрывается на части.

– Я думаю, ты знаешь, чего я хочу, – отвечаю я холодно. – Но прежде мне нужно знать, брал ли твой отец взятки у семьи Янкаран?

При упоминании этого имени Нудин выпрямляет спину.

– Что ты сделаешь с этим знанием? Пригрозишь отцу, чтобы он поддержал твое правление?

– Нет. Я просто хочу знать, заодно ли ты с ним.

– Ты знаешь, как сильно я его ненавижу. – Нудин сжимает кулаки.

Я прочищаю горло; весь день оно было сухим, сколько бы воды я ни выпила.

– Ты ненавидишь отца достаточно сильно, чтобы избавиться от него?

– Я всегда представлял, какой была бы моя жизнь без него, – отвечает Нудин и переводит взгляд на свои руки. – Иногда… я представляю, как я его убиваю. Порой оставленные им шрамы просто ноют, а порой так болят, что я желаю ему смерти.

Это напоминает мою ненависть к Кавите.

– И что бы ты сделал? – тихо спрашиваю я. – Если бы он умер?

– Для начала прогнал бы урвас с территории храма. Даже если она наполовину аритсийка.

Ах да, любовницей Харуна была деннарка, бормочет Илам.

– И все же ты не попытался остановить своего отца. Допустил, чтобы оскверненная семья пробралась на освященную землю.

– Я бессилен, пока он у власти, – протестует Нудин.

– Чандри хотела, чтобы ты оставался верен себе. Ты опозорил ее память.

Он уязвлен, но не возражает. Каждое мое слово пробивает новые трещины в его стенах, потому что я знаю, что Чандри, живущая в его памяти, – добрая и сильная, и эта Чандри была бы им недовольна.

– Если ты позволишь правде выйти наружу, ты нарушишь данное обещание, – продолжаю я. – Представь, что она жива. Что бы она сказала?

Он низко опускает голову.

– Как я могу тебе доверять, если все эти годы ты только и делала, что всех обманывала?

– Признаю, доверять мне нельзя. Но я, как и ты, хочу сохранить это в секрете. – Я касаюсь желтого сапфира на шее. – Подумай хорошенько. Дело не только в Медхе. Придут и другие девочки. Начнутся расспросы. Сможешь ли ты справиться с этим в одиночку?

Нудин тихо вздыхает и опускает плечи. Он в затруднительном положении и знает об этом.

Его поведение заставляет меня задуматься о том, чем он занимался все эти годы, пребывая в плену воспоминаний о девушке, которой давно нет. Он мог бы употребить свои мозги на то, чтобы продолжить дело Чандри. Вместо этого он непонятно почему лишь таил злобу на отца.

Теперь это не важно. Его история не важна, если не служит моей цели.

Хорошая девочка, внезапно произносит Кавита.

Боковым зрением я замечаю ткань ее белой джамы.

– Как ты собираешься свергнуть с трона Ракхти, которая еще не была коронована? – спрашивает он.

– В этом нам поможет урвас, которую ты презираешь.

– Каким образом? – Он с внезапной заинтересованностью подается вперед.

– «А тот, кто пролил кровь брата или сестры, должен искупить вину. Ибо наши тела – храмы Прародителей, и причинить телу другого вред означает покуситься на божественное владычество».

– О чем ты? – недоумевает Нудин.

– Боги никогда не одобрят того, у кого на руках кровь. – Я пристально смотрю на Нудина. – У вас в семье есть вещи, передававшиеся по наследству? Сокровища, настолько ценные, что за их кражу преступнику будет грозить смертная казнь?

– Есть статуэтка Рашматун, созданная в Эпоху раздора. Возможно, ты заметила ее в комнате моего отца, когда тебе внезапно «стало плохо». – Он хмурится. – Почему ты спрашиваешь?

У Харуна в покоях стояло столько изысканных статуэток. Я не знаю, о какой именно идет речь. Впрочем, не имеет значения.

Я улыбаюсь Нудину:

– Чтобы совершить идеальное преступление, нам придется создать идеального злодея.