На следующий день Ракхты в последний раз собираются в Баламате. Плавно входя в зал и занимая свое место, я словно не замечаю их колкие взгляды; спина у меня выпрямлена, на лице безмятежная улыбка. Медха следует за мной по пятам и устраивается на подушке за моей спиной.

Солнечный свет струится сквозь тысячи окон Баламата, заливая зал ослепительным великолепием светила, чье имя он носит.

– Ракхти Бинса, – начинает Иридис, – не могла бы ты объяснить, как остановила дождь?

– Это не я остановила дождь, – говорю я, склонив голову. – Это сделала Рашматун.

Иридис открывает было рот, чтобы возразить, но тут же его закрывает.

– Давайте просто поблагодарим Рашматун за оказанную милость, – вставляет Асахар. – В этом году урожай будет обильным.

Сосуд Вашмара яростно надувает щеки.

– Надеюсь, мы скоро увидимся, дорогая, – неожиданно обращается Вирья к Медхе. – Нелегко отыскать столь юное и то же время столь мудрое существо, обладающее осанкой и красотой богини.

Если я еще раз услышу ее тонкие замечания о том, что моя внешность не идет ни в какое сравнение с внешностью Медхи, я, пожалуй, просто перегрызу Вирье горло.

По крайней мере, эта мысль вызывает у меня сердечную улыбку.

– Спасибо на добром слове, Ракхти Вирья. Для меня большая честь быть ее наставницей.

– Теперь, когда Испытание официально завершено, – говорит Асахар, разряжая напряжение, – наши провинции как никогда нуждаются в нашем присутствии. Мы покидаем тебя, Ракхти Бинса, и благодарим за щедрое гостеприимство.

– Для меня было удовольствием принимать таких почетных гостей, – отвечаю я.

Змеи, думаю я про себя, все до единого. Коварные змеи, которые без колебаний вонзят в меня клыки, смазанные медом. Я медленно встаю, приглашая остальных последовать своему примеру.

– Да пребудет с вами благословение богов, желаю вам скорейшего и благополучного возвращения домой.

Они складывают ладони вместе в знак прощания, перед тем как вернуться в свои владения. Свиты уже ждут в центральном дворе, паланкины и слуги наготове.

На этот раз Медха присоединится к процессии, ибо Прародители и их сосуды приняли ее в свои ряды. Ракхты вереницей покидают Баламат, штанины их сурувалов метут пол.

Медха вцепляется мне в руку; ее пот пропитывает мой рукав.

– Все закончилось? Правда? – шепчет она.

Я усмехаюсь и глажу ее по голове, стараясь не задеть узел на макушке.

– Конечно. Поздравляю, Медха. Теперь ты официально Шира-Ракхти.

– Испытание было ужасным, я рада, что оно позади. – Она вздыхает с измученным видом и кладет голову мне на плечо. – Тебе тоже пришлось пройти через подобное?

– Судя по всему, ее Испытание было несложным. От нее требовалось лишь ответить на несколько вопросов. Не так ли, Ракхти Бинса? – раздается низкий мужской голос. Душа уходит в пятки. Асахар. Почему он все еще здесь? – Но ты проявила большое мужество, Шира-Ракхти. Ты более чем готова к тем нелегким годам, которые тебе предстоят.

– Ракхта Асахар! – ахает Медха, стремительным движением склоняя голову в поклоне.

– Хочешь сказать мне что-то еще? – спрашиваю я, с усилием приподнимая уголки губ.

– Ничего нового. Просто не забывай про обещание, которое ты нам дала, Бинса, – отвечает он, игриво мне подмигивая.

Затем разворачивается и выходит из Баламата, а тысячи солнечных лучей окунают в сияние парчу на его плечах.

В досаде я стискиваю зубы. Сжимаю свой желтый сапфир, напоминая себе, что Рашматун существует. И если я найду ее, у меня появится рычаг давления на других Прародителей.

– Ты и правда ему нравишься! – восклицает Медха, при этом умудряясь не повысить голос.

– Ты о чем? – недоуменно спрашиваю я.

– Я наблюдала за вами обоими с первого дня. Он уделял тебе много внимания. Это значит, ты ему нравишься, ведь так?

– Что ты подразумеваешь под словом «нравишься»?

Она поджимает губы, обдумывая ответ.

– Нравиться… это… чем мама с папой занимаются. – Ее глаза сияют от волнения. – Скажи мне, ты ему нравишься?

Я чуть не фыркаю, но выходит довольный смешок.

– Ни в коей мере, – отвечаю я.

На самом деле он ударил меня ножом в живот.

– Ой. – Медха удивленно смотрит на меня. – А он тебе нравится?

Да лучше бы меня снова ударили ножом, чем такое.

– Нет, не нравится, – отвечаю я как можно мягче. – И если тебе интересно, Медха, мне никто никогда не нравился.

– Ой, – смущается она.

Покачав головой, я выпроваживаю ее из Баламата.

– Ничего страшного. Когда-нибудь поймешь.

– Хорошо. – Она все еще выглядит озадаченной.

Прежде чем самой сесть в паланкин, я помогаю Медхе забраться внутрь. Храмовый колокол звонит десять раз, и каждый удар отзывается у меня в костях.

Слуги поднимают паланкин на плечи и начинают спуск по лестнице, ведущей в Гханатукх. Город мерцает в солнечных лучах, а в воздухе еще разлит запах дождя.

Когда процессия заканчивается и я на границе города прощаюсь с Ракхтами, магия Илама возвращается и мир играет новыми красками. Руки и ноги оживают, как будто до сих пор были мертвы, а мои суставы сгибались и разгибались при помощи веревок. Демон смеется.

Скатертью дорога, думаю я, глядя, как силуэты Ракхт исчезают из виду.

В своей комнате я наслаждают покоем, наступившим после отбытия Ракхт. Плюхаюсь на стул и жду. Не знаю, понял ли меня Икта. Не знаю, осмелится ли Керан прийти, узнав, что я в ярости. Но если он не придет, я сама его выслежу.

Голубая лазурь летнего неба вспыхивает румянцем, окрашиваясь по краям розовым и пурпуром. Солнце опускается за горный хребет, и все земное погружается во тьму. Город мерцает огнями – будто светлячки, готовые погаснуть.

Мне уже подали еду, а Керана нет как нет.

Возможно, у него есть причины для опоздания. Нужно еще подождать.

Храмовый колокол звонит вдали, по одну удару на каждый час – один, второй, третий… Я заканчиваю ужинать, и Джирташ убирает посуду. Выглядываю из окна. Не слышно ни пения сверчков, ни шорохов в кустах.

Я слишком многого от него хочу. Встав со стула, я иду вдоль книжных шкафов, ведя рукой по ветхим корешкам. Пол за моей спиною скрипит. Я резко вдыхаю и поворачиваю голову. Это Керан, явился не запылился. С невозмутимым видом он садится и потягивается, как ленивый кот, словно все здесь принадлежит ему.

При виде этого зрелища моя кровь закипает, но предостерегающее шипение Илама успокаивает меня.

– Ты недоволен тем, сколько я тебе плачу? – спрашиваю я.

– Вовсе нет, Маленький богомол, – говорит он с самодовольной улыбкой. – На самом деле меня весьма успокаивает мысль, что отныне я могу до конца дней набивать живот лучшими яствами.

– Тогда почему ты продал меня моему брату?

Керан криво ухмыляется, и мне хочется сорвать эту ухмылку с его лица.

– Ты сказала, что я могу отчитываться перед тобой или перед твоим братом, но мы не упоминали, что при этом вы должны быть на одной стороне…

Илам выскакивает наружу, его дым и когти – воплощенная ярость. Он швыряет Керана оземь, прижимает к полу, клыки щекочут горло деннарца.

– По-моему, ты забыл, кто твой истинный благодетель. – Теперь ухмыляюсь я.

Керан сглатывает; приятно видеть, что он побледнел.

– Ты наверняка считаешь себя хитрым. А еще находчивым и увертливым. Возможно, так оно и есть. – Я встаю и подхожу к нему; уголки моих губ непроизвольно приподнимаются при виде неподдельного ужаса на его лице. – Но ты должен помнить: каким бы негодяем ты ни был, я смогу стать и стану еще хуже.

Керан делает медленные глубокие вдохи.

– Ты… ты не можешь мне навредить, – слабо протестует он. – Мой хадон…

– …бесполезен перед огромной кошкой, которая, не моргнув глазом, перегрызет тебе горло.

Деннарец меняется в лице.

Ты не мог бы как-нибудь повлиять на его разум? – спрашиваю я Илама. Манипулировать им, чтобы выведать его секреты?

А ты можешь починить сломанные часы в темноте? – саркастически парирует демон.

Похоже, придется прибегнуть к более жестким методам.

– Скажи мне, Керан, – говорю я, – умеют ли практикующие хадон себя исцелять?

– Я… я… конечно, – заикается он. – Но…

– Кажется, ты упоминал, что немного знаком с искусством врачевания?

Его глаза расширяются от ужаса.

– Я…

– Давай проверим, насколько силен твой хадон.

Я подхожу ближе, отрываю кусок ткани от его курты и запихиваю ему в рот. Этого недостаточно, чтобы полностью его заткнуть, но магия Илама также способна заглушать звуки.

– Мы должны наказать его руки. Потому что это загребущие руки, которые так и норовят присвоить себе каждую монету, что попадается на пути.

Илам движется, словно в тумане. Его пасть скользит от горла Керана к его левой руке. В мгновение ока рука оказывается в челюсти демона, а из обрубка капает кровь.

В нос ударяет запах горелого мяса.

Илам роняет откушенную руку на пол и высовывает язык. Морда испачкана кровью.

– Я знал, что на вкус это будет паршиво.

Деннарец пытается выбраться из тисков демона, но безуспешно.

– Вместо того чтобы дергаться, лучше бы исцелил себя, – говорю я, не в силах сдержать улыбку. Удовольствие переполняет грудь; созерцание его страданий словно катарсис, избавляющий меня от гнева и напряжения, накопившихся за несколько дней. – Илам тебя не отпустит. А если ты не излечишь рану, то истечешь кровью.

В глазах Керана мечутся боль и ярость. Он издает еще один сдавленный стон и обращает взгляд на руку, сосредоточенно хмуря брови. Холодный пот выступает у него на лбу, а в комнате повисает странная аура – все плывет у меня перед глазами, и кажется, будто земля уходит из-под ног. На самом деле меня словно притягивает к Керану, вся моя энергия направлена на его рану. Слабое желтое свечение охватывает окровавленную культю, и я вижу, как начинает расти кожа – рана покрывается сырой розовой плотью, и кровотечение останавливается.

Илам отшатывается, обнажив от боли клыки. Его страдание пронизывает меня до костей; к горлу подступает желчь. Я машу ему рукой, и, заметив сигнал, он снова вскрывает рану.

Деннарец издает еще один приглушенный вскрик. Золотистое свечение рассеивается, и мир перестает на меня давить.

– Илам, – говорю я, делая глубокие вдохи.

Демон кладет лапу на открытую рану, и вокруг культи обвиваются усики цвета пепла. Они прикрепляются к мясу и обломкам костей, тянутся вверх, пока не образуются новые кости. Слой за слоем нарастают мышцы. Затем кожа с руки Керана натягивается, образуя кисть; растут ногти, прорезаются морщинки, и теперь даже я не в силах отличить новую кожу от старой.

Меня переполняет удовлетворение. Это сотворила моя сила. Теперь Керан никогда не забудет о том, каким может быть гнев богини.

Илам отступает от Керана, а я вынимаю тряпку у него изо рта. Деннарец трясется всем телом. Наконец он выпрямляется и поднимает руку, рассматривая ее со всех сторон. Губы дрожат, грудь вздымается.

Керан переводит взгляд на искалеченный обрубок руки, который когда-то ему принадлежал. Выдыхает сквозь зубы…

– Если посмеешь заорать, я позабочусь о том, чтобы в следующий раз восстанавливать пришлось не только руку, – говорю я, не давая ему возможности что-то сказать. – Я ясно выразилась?

Комок в горле Керана поднимается и опускается, и он кивает.

Я похлопываю его по плечу:

– Очень хорошо.

Я выпрямляюсь, возвращаюсь к столу и сажусь, жестом предлагая Керану последовать моему примеру. Он подчиняется моей молчаливой команде, но его руки и ноги дрожат, а дыхание прерывается. Он дважды спотыкается, но удерживается, схватившись за спинку стула. Я замечаю, что на левую руку он не опирается.

– Мне следует знать о чем-то еще? – спрашиваю я, перебирая пальцами по столу. Керан недоуменно смотрит на меня. – Ты должен был что-то с собой прихватить, дабы усмирить мой гнев, зная, что предал меня. – Я наклоняюсь, протягиваю руку и кладу голову на сгиб локтя. – Если у тебя ничего больше нет, я не нуждаюсь в таком шпионе.

Илам делает шаг вперед; Керан вскидывает руки:

– У меня для тебя кое-что есть!

– Приятно осознавать, что разум ты не утратил. Говори.

Он лезет в заплечную суму. Движения такие вялые, что у меня возникает искушение выхватить ее и порыться внутри самой. Керан достает лист пергамента. Я забираю его и узнаю свиток, который деннарец украл у меня в ночь, когда мы встретились с родителями Чандри.

– Почему ты даешь мне то, что я должна была получить с самого начала? – Я бросаю свиток на стол.

– Ты не можешь винить меня в том, что мне приходится приспосабливаться. Я использую любые рычаги, чтобы…

– А ну, замолчи. Я решу, как поступить, после того как это прочту.

Я разворачиваю пергамент. «Дорогая Бинса», написано в первой строке.

У меня перед глазами все кружится – ощущение, будто я снова погружаюсь в чужие воспоминания. Я не испытываю страха, когда мое тело становится телом Чандри.

Однако, в отличие от себя прежней, она слаба. Кожа настолько тонка, что кажется прозрачной, а кончики пальцев посерели. Тело хрупкое, словно бумага, и кажется, что оно развалится в любую минуту.

Чандри кашляет. Непонятная влага с металлическим привкусом поднимается к горлу. Капли крови пятнают ладонь. Мучительно медленно она берет с края стола салфетку и вытирает руку. Ткань окрашивается темно-алым.

– Я должна это сделать, – шепчет она, скорее всего, самой себе. – У меня совсем мало времени.

Чандри хватает перо и заставляет себя писать.

Дорогая Бинса!

Если ты получила это письмо, значит ты поняла: случилось что-то нехорошее. Рашматун пропала, и ты хочешь знать почему. Ты настолько отчаялась, что нарушила храмовые правила, чтобы меня найти. Как же я откажу тебе в ответах, если в поисках их ты зашла так далеко?

На этом письмо обрывается.

Но я остаюсь в ее теле. Меня переполняет смятение.

Я погружаюсь в ее воспоминания.

Чандри в храме Гханатукх в те времена, когда ее тело было полно сил. В руках она держит тяжелый фолиант, а ее взгляд мечется, когда она под покровом темноты пересекает двор Бакхала.

Кто-то возникает в поле зрения, фигура, слабо освещенная храмовыми светильниками. Чандри подпрыгивает, затем испускает вздох облегчения. Не говоря ни слова, она передает незнакомцу фолиант. Я успеваю прочесть название, пока его не скрывает тьма: «Истоки и принципы магии крови». Автор – Вхарла Привинду. Человек, взявший у Чандри фолиант, – Нудин.

И я выпадаю из ее воспоминаний.

Я вскрикиваю, когда меня выбрасывает в собственное тело. Хватаюсь за край стола, ощущая каждую выемку, цепляясь за красное дерево. Я Бинса, Бинса, напоминаю я себе.

Меня гложет ужас. Это была Чандри. Ее родители сказали, что она умерла от болезни, но я не ожидала, что болезнь началась до того, как она покинула храм.

В памяти всплывают подробности. Чандри всегда казалась измотанной после того, как в нее вселялась Рашматун; нетвердая походка, рассеянный взгляд. Я думала, это из-за переживаний, связанных с необходимостью служить сосудом богини.

Что с ней случилось?

И прежде всего, зачем Чандри книга о магии крови?

– Что там? – спрашивает Керан.

Я откладываю письмо и прячу под столом дрожащие руки.

– Неужели не прочел? Если бы ты хотел иметь рычаги влияния на меня, то первым делом открыл бы пергамент.

– Виноват, признаю. Хотя не понимаю, чем ты так потрясена. Она не оставила никаких подсказок, чтобы найти твою богиню.

Выходит, магия, которой обладала Чандри, доступна только мне. Я с облегчением выдыхаю, радуясь, что Керан не увидел самой важной части послания.

– Она была мне очень дорога, – говорю я. – Вот и я расчувствовалась, прочитав адресованное мне письмо. Тебе не понять.

Он склоняет голову:

– Справедливо.

Я ненавижу его спокойствие – и этому человеку несколько минут назад оторвали руку! Я отцепляю мешочек, привязанный к сурувалам, и швыряю Керану.

– Твоя плата за месяц. По крайней мере, то, что ты выведал об Испытании, оказалось правдой. Это последний раз, когда я даю тебе деньги.

Он изучает кошелек на ладони, затем пристально смотрит на меня…

– Знаешь, эта магия крови… – Его взгляд скользит по Иламу, который сидит на корточках, а его серебристые глаза ярко светятся даже при свете дня. – Ты ведь понимаешь, что она разрушает твое тело и разум?

– Меня не интересует мнение урваса. Ступай.

Он встает, плечи напряжены.

– Мне двадцать пять лет, а сбежал я из Деннарской империи, когда мне было семь – после того как клан Риткар истребили, – внезапно произносит он.

Я сбита с толку неожиданным откровением Керана, и, хотя гнев все еще сжигает меня, я его не перебиваю.

– Я был ребенком, но достаточно взрослым, чтобы помнить все: трупы, крики моих сородичей, когда их убивали боевые товарищи, бок о бок с которыми они когда-то сражались.

Никто не мог им противостоять, кроме моей старшей сестры. Хотя ей исполнилось всего восемнадцать, она совершила множество подвигов на поле боя и считалась одной из самых грозных деннарских военачальниц. В одиночку она сплотила уцелевших из моего клана после первого удара империи и около недели сдерживала вражеские войска.

Но какими бы могущественными ни были сестра и ее хадон, она была такая одна. Деннарские войска уничтожили более слабых членов клана, и спустя какое-то время наша оборона рухнула. Прежде чем имперцы одержали над нами окончательную победу, меня вывезли в Аритсью. Позже я узнал от деннарцев, что моя сестра погибла после трех дней непрестанных боев – от усталости она пропустила стрелу, направленную ей в горло.

На некоторое время он замолкает, по-прежнему отказываясь смотреть на меня. Я жду, пока он соберется с мыслями.

– Она была храброй и сильной, но сражалась в одиночку. Никто не мог превзойти ее, никому не достало сил жить и сражаться с ней рядом, – продолжает он почти шепотом. Его кошачий взгляд, острый и непроницаемый, наконец-то встречается с моим. – Ты напомнила мне ее, когда я встретил тебя впервые.

Я поднимаю руки и скрещиваю их на груди. Что он пытается мне сказать? Что я сильна и могущественна? Что я одинока и поэтому обречена на погибель?

– Я не твоя сестра, – говорю я, гадая, насколько могущественной он меня считает.

– Знаю, – говорит он и с этими словами скрывается в проеме окна.

Я оседаю на стул, словно растекшаяся дахи.

– Ты собираешься отпустить его? Просто отпустить? – спрашивает Илам, подкравшись ко мне сзади. – А ты не боишься, что он откроет твои секреты?

– Керан – деннарец. Даже если он будет кричать обо мне на всех углах, ему никто не поверит. – Я замечаю на полу кровавое пятно и подхожу к нему. Вытираю пятно ладонью – и оно мгновенно исчезает. – Уверена, ему хватит ума держать язык за зубами, когда на кону такая сумма.

Илам больше ничего не говорит, только трется хвостом о мои ноги, когда я поднимаю с пола еще теплую руку Керана.

Внезапно руку охватывает фиолетовое пламя, и она превращается в пепел; мое тело вспыхивает и остывает вместе с Иламовой магией.

– А как же Нудин? – спрашивает демон.

Закрыв глаза, я раскладываю в голове кусочки головоломки. Нудин… Вечно держится на заднем плане. Но его присутствие маячит в самых дальних углах моей памяти, словно тень. Я вспоминаю его неожиданные вспышки гнева, направленные на Харуна. Что я о нем знаю? Что он – преданный сын? Но преданный сын не станет так злиться на отца.

Все это время я была сосредоточена на Харуне. Может быть, я выбрала не ту цель?

Мысли возвращаются к Нали, к неприязни, которую испытывает к ней Нудин, происходящую отчасти из-за ее деннарской крови, отчасти из-за ее мертвой сестры. Нали, которую перевели в обитель жрецов Яхаруду. Нали, полную решимости любой ценой докопаться до правды о Кровавой бойне…

– В последнее время Нудин много трудился, – бормочу я. – Пора преподнести ему за преданность небольшой дар.