Дхарун полностью затоплен.

Вода доходит мне до груди; я с трудом пробираюсь сквозь завалы и дождь, который вместе с порывами ветра хлещет мне в лицо. Фонари почти не освещают дорогу, но помогают ориентироваться в темноте.

А как же люди? Везде хаос. Выжившие с нехитрым скарбом на спине карабкаются на крыши и там сбиваются в жалкие кучки. Бедолаги, которых наводнение застало спящими, плывут в бурлящих водах с раздутыми руками и ногами.

Я случайно натыкаюсь на один из таких трупов, его плоть такая холодная и рыхлая, что кажется нечеловеческой. К горлу подкатывает желчь, и я тащусь дальше, стараясь ненароком не увидеть чего-нибудь еще.

Я вспоминаю, что вчера носильщики паланкина избегали Восточного района – все решили не замечать этого позорного пятна на карте города.

Разумеется, до Дхаруна никому нет дела.

В поисках утешения я сжимаю свой желтый сапфир, руки и ноги дрожат от холода. Я бы до сих пор жила здесь, если бы Кавита не сражалась за то, чтобы вытащить нас отсюда. Во власти бурь, землетрясений, отвратительных злодеев, лишенная помощи, когда больше всего в ней нуждалась. Меня могли убить и протащить мои внутренности по улицам, никто и глазом бы не моргнул.

Нет. Не время размышлять о том, что могло бы случиться. Роскошь стоять и жалеть жителей Дхаруна мне сейчас недоступна. Моральная праведность – привилегия тех, кому не нужно сражаться, когтями процарапывая себе путь к выживанию.

Я буду забирать жизнь только у истинных грешников, заявляю я Иламу. Если мне приходится убивать, хотя бы избавлю мир от паразитов.

Добренькая Ракхти, хихикает Илам.

У меня еще осталась совесть.

Делай что хочешь. Их кровь и плоть на вкус одинаковы, творили они добро или зло.

Мысли окружающих меня людей спутаны, трудно выделить кого-то одного, не поддавшись общему отчаянию. Вдали поет голос, низкий, с хрипотцой, придающей резкость нежной мелодии:

И снова Пророчество Гиркхи. Это похоже на проклятие, которое не желает рассеиваться. Нога цепляется за выступающий камень, я хватаюсь за ближайший фонарь, чтобы не упасть. Интересно, что даже на самой грязной свалке в городе, до которой не снизойдет ни одно из существующих божеств, есть их приверженцы. А ведь все будут только рады, если это место исчезнет с лица земли, раздавленное своими проблемами.

Я сосредоточиваюсь на голосе. Разум этого мужчины совершенно не защищен, и я впускаю в себя его воспоминания, словно свои: когда-то он был слугой кишари, но однажды пролил чай на одежду хозяина, и тот отказался выплачивать ему жалованье за год. Тогда в приступе пьяной ярости слуга напал на жену хозяина.

Естественно, после этого его вышвырнули из поместья. Не зная, чем заняться, он оказался в Дхаруне, где перебивался случайными заработками, тратя гуриси на алкоголь, и порой затаскивал в постель женщин, которым не повезло оказаться поблизости. Вся жизнь проносится перед слугой, и сожаления поглощают его. Если бы он безропотно принял наказание, если бы ему дали шанс начать все сначала. Возможно, боги устроили этот потоп, чтобы покарать его за прегрешения – в наказание за женщин, с которыми он обошелся неподобающе.

Какая жалкая жизнь, смеется Илам. И во всем виноват он сам.

Благочестивый злодей. Интересное сочетание, говорю я, сжимая кулаки. Ужас на лицах женщин свеж в моей памяти; я не могу вообразить, какое унижение они испытали, а этот мужчина считает, что пьянство его оправдывает. Он не заслуживает того, чтобы жить.

Сила Илама разливается по рукам и ногам. Запрыгнув на ближнюю крышу, я с обнаженным кукри иду к мужчине.

Он, заметив мое присутствие, прекращает петь. Я пригибаюсь и разглядываю покрытую оспинами кожу под ввалившимися глазами. Его зовут Рикши. От удивления он издает булькающий звук.

– Ш-ш-ш, – бормочу я с улыбкой, не пытаясь скрыть отвращения. – Скоро все закончится.

Я перерезаю ему горло.

У Рикши нет сил сопротивляться. Когда жизнь начинает его покидать, появляется Илам, окутанный дымом и идеально сливающийся с тенями. Он вонзает клыки в предплечье Рикши; кожа чернеет и постепенно разлагается.

Меня охватывает прилив новой энергии. Я вскакиваю на ноги, смакуя потрескивание магии Илама – моей магии. На пробу я отвожу руку в сторону; образуется водный пузырь, но сквозь него не проникает ни одна дождевая капля. Из-за создания крохотного пузыря кончики пальцев чернеют, а тело опаляет слабая вспышка силы. Такое же ощущение я испытала, когда призывала дождь и пламя. Интересно, насколько сильна способность Илама читать чужие мысли и ими манипулировать; не сломается ли мое тело буквально, если я начну глубоко копаться в чужих головах?

Однако я больше не паникую при виде своей разлагающейся кожи. На самом деле это так упоительно – использовать разные виды магии.

Из горла вырывается смех.

Больше. Я хочу больше. Не важно, что мои руки и ноги почернеют и расплющатся, – я хочу обладать силой большей, чем сила божества.

Чтобы все пали к моим ногам, а нечестивые понесли заслуженное наказание.

Хорошо. Похвальное стремление. Голос матери касается моего уха.

Я вздрагиваю и резко поворачиваю голову. Кругом никого, кроме меня и тела Рикши. Я механически подношу руку к уху.

Я всегда слышу в голове ее голос, но на этот раз все иначе. Ее дыхание касается моей кожи, а голос проникновенный и мелодичный.

Нет. Я не откажусь от притязаний на Алый трон из-за того, что боюсь умершей матери, – я стольким ради него пожертвовала.

В любом случае стирать Дхарун с лица земли я не намерена. Я здесь для того, чтобы напитать Илама энергией.

Сколько еще тебе нужно? – спрашиваю я.

Троих должно хватить.

Он действительно этим наслаждается. Но это его природа. Удовлетворить демона – задача не из легких, этого следовало ожидать. Я должна постоянно себе об этом напоминать. Ни сомнений, ни колебаний, только безжалостная решимость.

Ты совсем как я, – шепчет Кавита.

Сердце замирает.

Не думай об этом, только не думай, говорю я себе.

Кровь Рикши легко смывается с моего кукри. Я сосредоточиваюсь на мыслях людей поблизости, выбирая тех, кто совершал непростительные поступки, – таких мерзких, что избавиться от них – все равно что задавить таракана. Никто не станет по ним плакать.

Их богиня пришла свершить суд.

К тому времени, как я возвращаюсь в свою комнату, дождь прекращается.

Все благодаря жизням, которые я поглотила в Дхаруне, – Рикши, Маниша, Тьяг и Адитья. Интересно, перестану ли я когда-нибудь их считать, запоминать имена и лица. Ведь они лишь источник потока души для Илама.

Я падаю на кровать, закрывая лицо рукой, измученная, но опьяненная потоком адреналина. Во мне столько мощи; кажется, что внутренности вот-вот взорвутся.

Будь я сильнее, я могла бы удерживать еще больше магии, не ощущая себя разбитой. По предплечью пробегает странный холодок. Нахмурившись, я провожу по плечу рукой и открываю глаза.

На меня смотрит лицо. Вытянутое и бледное, с кроваво-красными губами и глазами и темными волосами, обрамляющими щеки.

Лицо улыбается.

Крик вырывается из моего горла.

Лицо исчезает.

Холодный пот стекает по лбу, руки и ноги дрожат. Я смотрю туда, где только что было лицо. Протираю глаза, несколько раз моргаю. Лицо исчезло.

Я прикладываю руку ко лбу и медленно выпрямляюсь. От лихорадки не осталось ни следа. Дрожь пробегает по спине. Я плотнее закутываюсь в одеяло.

Я видела Кавиту, говорю я Иламу.

Сейчас? – В его голосе равнодушие.

Разве ты ее не видел?

Нет.

Я с облегчением выдыхаю. Это было лицо Кавиты, совершенно точно.

Вернее, такое лицо у нее было, когда она умирала.

Я снова ложусь и пытаюсь выровнять дыхание. Она мертва, говорю я себе. Может быть, теперь, когда моя магия крови стала сильнее, она вернулась, чтобы меня мучить, однако это не отменяет факта, что ее больше нет, а ее труп скрыт в глубокой расселине рядом с храмом.

Я помню, как смотрела на ее тело, руки и ноги, раскинутые под неестественными углами. Помню, как ужас от содеянного подкрадывался ко мне, скручивая внутренности и мешая дышать. Как я тащила ее обмякшее тело через всю комнату и кровь оставляла пятна на полу. Помню, как отчаянно хотела избавиться от матери – стереть все следы ее пребывания в этом мире и все улики против меня. Каким-то образом, хотя это кажется невозможным для худенькой семилетней девочки, я перебросила труп через подоконник и наблюдала, как она падает, падает, падает в пропасть.

После этого я целую ночь оттирала пол от кровавых пятен – каждую каплю с ее кукри, с моей одежды. Прокравшись в комнату матери, смежную с моей, я собрала все ее вещи и тоже выбросила в окно.

Видимо, Илам как-то помог мне. Кровавые пятна с пола пропали, словно Кавиты никогда не существовало. Могла ли я, ребенок, убить взрослого и остаться безнаказанной? Вероятно, меня переполняли такие ярость и негодование, что я одолела бы даже тигра.

Но и у Кавиты был Илам. В тот момент демон служил нам обеим и в то же время не служил ни одной.

Возможно, поэтому я так плохо контролирую Илама. Начать с того, что он никогда не был моим. Пусть он и утверждает, что демоны никому не принадлежат, на самом деле он принадлежал Кавите. Илам готов был исполнить любую ее прихоть или фантазию. Он пошел бы на все, чтобы заполучить хоть каплю из потока ее души.

Но если Кавита контролировала Илама, почему не прибегла к магии крови, чтобы меня остановить? Почему не использовала ее, чтобы вылечить себя, как Илам вылечил рану на моем бедре после удара ножом?

Я люблю тебя, моя дочь. Именно поэтому я позволила тебе убить себя, прошептал ее голос в ту ночь, когда я убила Гуррехмата и Янадин.

Илам, почему ты заключил договор с Кавитой? – спрашиваю я демона, ложась на кровать и сплетая пальцы на груди. Я рискую вызвать его гнев, но больше не могу молчать. Ты говорил, она была очень сильной. Что ты имел в виду?

А тебе не пора спать?

Ответь на мой вопрос. Пожалуйста.

Мышцы напрягаются в ожидании резкого спазма в горле или боли в руках. Однако Илам лишь раздраженно вздыхает.

Ладно. Тебе так сильно хочется знать? Я связан с ее родом, рявкает он. Не знаю, как и когда, но предок Кавиты связал меня с ее семьей.

Я хмурюсь. Что это значит?

Это значит (я почти вижу, как демон закатывает глаза), что условия моего первого договора будут считаться нарушенными, если я свяжусь с кем-то, кто не принадлежит твоему роду.

Это объясняет, почему ты вечно грозишься меня убить? – спрашиваю я в шутку.

Демон только фыркает.

Не знаю, почему его ответ кажется мне забавным, но я подавляю смешок. Затем беру себя в руки и мрачно спрашиваю: Как вышло, что ты оказался связан с нашим родом? Все демоны посвящают себя служению определенному роду?

Конечно нет, усмехается он. Мы следуем за теми, кто достаточно силен и кто предлагает нам власть.

Ты все еще не ответил на мой вопрос. Как ты оказался связан с моим родом?

Демон долго молчит. Мне кажется, что он вот-вот взорвется или, напротив, замкнется в себе, но одновременно чувствую в нем непривычную натянутость.

Не знаю. Не могу вспомнить.

Не можешь вспомнить или не хочешь рассказывать?

Кавита стерла твои воспоминания, поэтому ты знаешь, каково это, рычит Илам. Волоски на моей коже встают дыбом, когда он пускает в ход магию. Каково это, когда из твоей жизни вычеркивают значительную ее часть!

У меня пересыхает во рту. А кого ты помнишь? Какой шаман крови связал тебя с нашим родом?

Я помню только Кавиту.

Мои брови сходятся на переносице.

Он помнит Кавиту… и кого-то еще. Однажды демон уже упоминал имя Привинду.

Впервые в жизни я задаюсь вопросом, какова истинная природа демона? Каким шаманам крови Илам служил раньше и почему помнит только Кавиту?

Она призвала меня. В голосе Илама слышится легкая печаль. И тогда я пробудился.

Его ответы вызывают новые вопросы.

Кто стер его воспоминания? Почему больше никто из моих предков не пытался его вызвать?

Спи, говорит Илам, хотя, скорее, приказывает.

Его ярость – струна, туго натянутая вокруг моего сердца, готовая лопнуть или разорвать меня на куски. Больше вопросов он не потерпит. Но теперь я знаю, почему Илам остается со мной, хотя я никогда не считала нашу связь искренней.

Я прислушиваюсь к его совету и позволяю усталости сморить себя.

К счастью, пока я засыпаю, нежеланные призраки больше мне не являются.