Всех – включая жрецов и Ракхт – разрушения в Паруватаре повергают в ужас, как я и думала. Краска схлынула с их щек, когда они увидели дыру за троном и упавшую статую. И хотя я не могу прочесть их мысли – в присутствии божественных сосудов Илам снова отступил, несмотря на то что теперь они знают о его существовании, – их ужас бросается в глаза, проявляясь в дрожании рук и испуганном бормотании.

Асахар многозначительно глядит на меня и прислоняется к стене.

Я подхожу к толпе молча, но пространство передо мной сразу расчищается. Осматриваю разрушения – бронзовая голова Анаса, отколовшаяся от тела, вперила в меня взор своих блестящих желтых глаз.

– Харун, сегодня храм Гханатукх закрыт для всех. Даже для тех, кто хотел получить благословение у других Ракхт, – объявляю я твердым голосом. – Вызови Икту, пусть все починит.

Верховный жрец опускает голову:

– Будет сделано, моя Ракхти.

– Ракхти Бинса! – раздается разъяренный голос Иридис. – Ты не можешь замять это дело!

– Если об этом узнают, паника только возрастет.

– Ты же понимаешь, что Пророчество Гиркхи…

Я резко оборачиваюсь и свирепо гляжу на Иридис. Несмотря на внушительный рост и широкие плечи, она в ужасе отшатывается. Несмотря на то, что внутри ее есть божество, а у меня нет.

– Хочешь стать Ракхти Бакхтина? – Я почти рычу. – Кажется, ты знаешь, как исполнять мои обязанности?

Все Ракхты от удивления разевают рты. Даже Харун и Нудин, привыкшие к робкой Бинсе, выглядят так, словно в них ударила молния.

Невозмутим только Асахар. Его губы кривятся в жестокой ухмылке.

Однако Иридис права. Слишком долго я отрицала Пророчество, считая его предлогом для свержения меня с трона. Конец первого стиха звучит в моей голове:

Я перебираю доказательства против себя. «Жертвы скорбью обернутся» относится к падающим козам, «омрачится небо страхом» – к грозам, гремящим над Бакхтином, «кровь обагрит Алый трон» – к разрушениям в молитвенном зале.

Все, что происходило до сих пор, было делом человеческих рук. Тем не менее каждое событие тянет за собой следующее – от сброшенных жрецами коз до вызова дождя, предпринятого мною в отчаянном стремлении подавить слухи о Пророчестве, и почти удавшейся попытки Асахара разбить Алый трон. Все в последовательности, указанной в Пророчестве Гиркхи. Хотя, возможно, это всего лишь совпадения, ведь события вроде бы никак друг с другом не связаны.

И все же в душе поселяется странное чувство – словно будущее, к которому я мчусь, предрешено. Я думаю об осколках звезд из Пророчества – единственном, чему не нахожу соответствия в реальности. Хмурю брови, пытаясь ухватить что-то, мерцающее на грани сознания.

Осознание обрушивается на меня, словно на голову вылили холодную воду. В одном из Священных свитков Чандри называла желтый сапфир частицей северной звезды Нурис. Говорят, что Рашматун возникла из упавшего на землю обломка Нурис.

Я сжимаю желтый сапфир, висящий на шее. «Береги его пуще глаза, – сказала Чандри. – Это благословение богини».

Теперь все обретает новое значение. Если падающие звезды связаны с Рашматун, а Рашматун – с желтыми сапфирами… Значит ли это, что исчезновение Рашматун имеет отношение к Пророчеству Гиркхи? Выходит, желтый сапфир, подаренный мне Чандри, тоже с ним связан? Это вовсе не обязательно, но то, что сапфир и исчезновение Рашматун всплывают у меня в голове одновременно… Неужели такие совпадения бывают?

В голове полный сумбур. Все исполнено смысла и в то же время бессмысленно. Голоса бормочут: Кавита, Чандри, Асахар, сплетаясь в гул, грозящий расколоть голову. Рашматун. Сосуды. Боги и богини. Мир, который я знала, вывернут наизнанку – иерархия Прародителей и их Ракхт, традиции, которые правят нашими жизнями. Я не понимаю, в чем дело, просто чувствую подвох, как будто все, чему меня учили, внезапно оказалось ложью.

– Ракхти Бинса.

Я встречаю взгляд Иридис:

– Что?

Она втягивает воздух:

– Я говорила, ты вызвала дождь без нашего согласия. Это не твое личное дело – это касается всех.

– Не я его вызвала, – отвечаю я спокойно. – Это была Рашматун.

О, Иридис в ярости. Глаза готовы вылезти из орбит, губы дрожат.

– Ты знаешь, о чем я говорю!

– Моя народ страдал, Ракхти Иридис. – Я пытаюсь подавить смешок. – Неужели это было неразумно – помочь людям?

– Нет… Но откуда у тебя сила вызывать дождь?

– Можешь спросить об этом Ракхту Асахара. – Я указываю на него рукой. – Он будет счастлив все объяснить.

Ракхты переглядываются. Асахар пожимает плечами и улыбается.

– Рашматун виднее, что делать со своей Ракхти.

– Вот именно, – говорю я. – Еще есть вопросы?

– Тебе не следовало так поступать, – настаивает Иридис. – Из-за того что ты не умеешь управлять небесами, твой город тонет. Такими темпами Бакхтин погибнет по твоей оплошности.

– Мой город процветает.

– Разве вчера ты не видела своих людей? Они смотрели на тебя с нескрываемым презрением, – говорит Иридис. – Ты можешь быть сколь угодно умной и сильной, но, если не пользуешься благосклонностью народа, ты не Ракхти.

Теперь она перешла на личности. Я из последних сил пытаюсь не позволить гневу взять верх.

– Возможно, – говорю я, переводя взгляд на Асахара, – если бы аритсийская армия лучше разбиралась в том, что ей поручено, и не рассчитывала на драгоценное зерно из моей провинции, Рашматун не прилагала бы таких отчаянных усилий ради спасения урожая.

Ракхта войны напрягается.

– Ты должна знать, почему мы воюем, – вмешивается Вирья, даже не пытаясь скрыть неприязни. – Дело не только в расширении влияния.

– Я знаю одно: наши бесплодные военные усилия не приносят стране ничего, кроме голода.

Все теряют дар речи. Моя тайна больше не тайна. У меня нет причин с ними любезничать, и от прямых оскорблений меня удерживает лишь присутствие Медхи, которая скорбно глядит на меня из толпы.

– Хватит, хватит. Еще чего, задумали спорить с самого утра, – Асахар хлопает в ладоши. – Ракхти Бинса старается из всех сил.

– Я рада, что ты это понимаешь, – улыбаюсь я ему во весь рот. – Нам всем не мешало бы подкрепиться. Харун, я полагаю, еду для Ракхт подадут в их покоях?

Верховный жрец вздрагивает:

– Д-да, Ракхти Бинса.

– Пожалуйста, проводи туда Ракхт. Подозреваю, от всех этих напастей они изрядно проголодались.

Иридис так сильно стискивает зубы, что челюсть сводит судорогой. Вирья дергает свой рукав, вероятно спрашивая себя, почему они до сих пор от меня не избавились. Асахар сохраняет маску безразличия, в то время как остальные проявляют разные чувства, от пренебрежения до равнодушия.

– За мной, мои Ракхты.

Склонив голову, Харун отступает в сторону. Один за другим Ракхты выходят вслед за ним. Вот и хорошо. Чем больше я смотрю на них, тем больше мне хочется расквасить им физиономии.

Медха остается в Паруватаре. Я жестом подзываю ее к себе. Она бросается ко мне, и я кладу руку ей на плечо. После Испытания она удалилась в свою комнату и не выходила до утра. Я рада видеть, что физически она не пострадала, но напор энергии в ее голове ослаб.

– Ты бы пошла пообедала, – говорю я. – Сблизиться с ними будет нелишним.

Медха жмурится, глядя Ракхтам вслед. Она не может не вспомнить богов, сосудами которых они были вчера, и как они разглядывали ее, словно таракана, которого хотят раздавить. Она помнит огонь, полыхавший прямо перед ней. Как языки пламени щекотали ее одежду, когда она ступила в огонь, а после угасли. Это благословение Рашматун, думает она.

Нет, это была я, думаю я. Я ее спасла. Хотя, позволив ей провалить Испытание, выиграла бы больше.

Почему я снова ее защитила?

– Ракхты тебя не любят? – спрашивает она, повернувшись ко мне.

– Ничего подобного, Медха. Просто их ошеломили разрушения.

– Мне показалось, они на тебя злятся. Как будто даже ненавидят тебя.

Я и забыла, какими проницательными бывают дети. Я хихикаю и глажу ее по голове.

– Это естественная реакция. После такого грех не расстроиться. – Мой взгляд скользит к статуе Анаса; жрецы оплакивают обломки и бормочут молитвы. – Ступай, Медха.

– Я хочу остаться с тобой.

– За меня не волнуйся, – улыбаюсь я ей. – Мне нужно проследить за ремонтом. Не бойся Ракхт. Прародители могут пугать, но их сосуды – всего лишь люди.

– Но я хочу остаться с тобой.

Я вздыхаю. Если эта девчонка приняла решение, ее не переубедить.

– Ладно. Только не мешай, пока я буду со всем разбираться.

Она прижимается ко мне; тепло хрупкого детского тела проникает сквозь мою курту. Возможно, поэтому в последнюю минуту я сдерживаю себя.

Я глажу ее по волосам, стараясь не думать о том, как когда-то Кавита так же гладила мои.

Я заканчиваю раздавать приказания, когда приходит Икта. Жрецы движутся неохотно; выслушивают меня, презрительно кривя губы. Если Харун знает, что внутри меня сидит демон, то должен был рассказать обо всем остальным жрецам. С другой стороны, я уверена, что, узнай они правду, немедленно попросились бы в отставку.

Насколько сильно они замешаны в махинациях Харуна?

Нудин провожает нас с Медхой в наши покои; этот мужчина с суровым лицом ведет себя еще суровее, чем обычно. Не отвечает на приставания и вопросы Медхи, будто высечен из камня. У двери моей комнаты он наконец-то открывает рот:

– Моя Ракхти, я заметил, ты часто сжимаешь в руках желтый камень, который обычно носишь на шее. Цепочка ослабла?

Я опускаю глаза и снова поднимаю:

– А почему это тебя волнует?

Он качает головой:

– Просто поделился наблюдением, моя Ракхти. Я мог бы помочь починить эту цепочку или найти новую.

– Мое ожерелье не требует починки, спасибо, – грубо отчеканиваю я; ничего не могу с собой поделать.

Даже если Харун не делится планами с подчиненными, уж сыну-то он должен был все рассказать.

– Я понял, моя Ракхти, – Нудин складывает ладони. – Позволь мне откланяться. Надеюсь, вы с Шира-Ракхти хорошо отдохнете.

После его ухода я провожаю Медху в ее комнату, прежде чем скрыться в своей. Безмолвие этого мира становится еще ощутимее, давая место шорохам, краскам и ароматам. Илам всплывает из глубины моего сознания, и его зевание заполняет все пространство в моей голове. Я подбираюсь, готовясь принять всю мощь его гнева.

Этого не происходит.

Силы береги, говорит он. Ты уже открыла им меня. Какой мне смысл тебе угрожать?

Он на удивление великодушен. Тогда почему ты не явился раньше? – спрашиваю я.

Ракхты были слишком близко, отвечает Илам тоном, не допускающим возражений.

Грохочущие мысли служанок сверлят голову. Я сжимаю зубы.

– Все, убирайтесь. Кроме моих личных служанок, – говорю я, затем вспоминаю, что я кроткая Бинса, а не мечущая громы и молнии Рашматун, и добавляю: – Пожалуйста.

Интересно, как ей теперь удастся уйти с почетом? – думает кто-то.

Все они безмерно счастливы со мной расстаться. Когда служанки уходят, Джирташ тяжело вздыхает.

– Позже я устрою им выволочку, – говорит она. – Как можно вести себя так неуважительно?

Разве они вели себя неуважительно? Я не заметила. Просто не хотела более выслушивать их бессвязные рассуждения.

Устала до самых костей. Как же я вымотана! Ничего не хочу, только лежать и ждать коронации следующей Ракхти, и, может быть, когда я проснусь, мои проблемы волшебным образом разрешатся.

Возможно, пока я перехитрила Ракхт, но время по-прежнему не на моей стороне. Я должна остановить дождь и растущие сомнения моих сограждан. Должна придумать быстрый и безболезненный способ избавиться от Медхи.

Хочу ли я этого?

Я выбрасываю сомнения из головы. Конечно хочу. Я собиралась сделать это с самого начала. Я не могу позволить своему сердцу полюбить ее порывистую натуру и острый ум. Я не должна видеть в ней маленькую себя – если это случится, я не смогу выгнать ее из Гханатукха.

Даже если больше никогда ее не увижу.

Я беру себя в руки. С Медхой разберемся позже. Есть еще ее старшая сестра.

– Джирташ, могу я попросить тебя об одолжении? – Я накрываю ее руки своими ладонями, когда она снимает с меня курту; за десятилетия тяжелой работы ее кожа огрубела. – Ты можешь устроить так, чтобы Нали отправили служить в Яхаруду?

Уважаемая матрона смотрит на меня так, словно я уронила ей на голову камень.

– Зачем тебе это, дитя? Для полуденнарки служить тебе – высочайшая честь, о которой она не смела и мечтать!

– Я уверена, что благодаря ее особенным навыкам Нали лучше прислуживать жрецам, – отвечаю я. – Она знает законы «Намуру» и великую аритсийскую литературу. У нее много талантов, которые здесь она растратит впустую.

Джирташ набрасывается на Нали:

– Что еще за таланты? О чем это Бинса говорит?

– Я могу переводить с трех языков: аритсийского, деннарского и шурранского, – быстро отвечает Нали. – И я много времени посвятила изучению аритсийских сказов и легенд. Если в храме Гханатукх появятся чужеземные тексты о житиях Прародителей, я окажусь полезной.

Я не ожидала, что она так хорошо мне подыграет. Неужели краснеющая и заикающаяся служанка была лишь маской?

Джирташ поднимает брови:

– Ты же понимаешь, что служишь Бинсе, потому что таково было желание Рашматун?

В словах матроны нет скрытых мотивов; она искренне обеспокоена неподчинением божественным приказам. Маленькое утешение – хотя бы она не участвует в заговоре жрецов.

Возможно, не сиди у меня внутри демон, я все эти годы не держала бы Джирташ на расстоянии.

– Рашматун дала мне разрешение на перевод, – бормочу я.

Взгляд матроны мечется между мной и Нали. Наконец она сокрушенно вздыхает. Видимо, богиня настроена потакать капризам уходящей Ракхти.

– Хорошо, я все устрою, – говорит Джирташ. – С завтрашнего дня она переходит в подчинение Харуна.

– Спасибо, Джирташ, – говорю я.

Нали с облегчением прикрывает глаза.

Я удивлена ее реакцией. Я предположила, что она начитана; полукровка Нали или нет, ее отец – ученый из Дахлу, и то, что у Медхи были частные учителя, говорит о том, что вся семья хорошо образованна. Но я не ожидала, что Нали настолько учена.

Помню, как Нали чуть не проткнула меня шпилькой. Это и вправду был несчастный случай? Может быть, полуденнарка из страха провалила задание убить меня или захотела таким образом привлечь мое внимание?

В голове мелькает идея. Виновных в убийстве казнят без лишних вопросов. А родных преступника отстраняют от всех должностей, ибо они не смогли остановить его и так или иначе с ним связаны.

Придумала. Только так я смогу избавиться разом и от Медхи, и от Нали.

Полукровка одаривает меня благодарной улыбкой. Спасибо, произносит она одними губами.

Знала бы она, что я задумала.

Ливень будто насмехается надо мной, каждая капля разъедает кожу, как невидимая кислота, каждый удар грома – пощечина, а в вое ветра я слышу издевательские нотки.

Я резко сажусь на кровати, сбрасываю одеяло и подхожу к окну. Зрение Илама позволяет мне видеть серебристые струи, которые падают с беззвездного неба. Ветер меняет направление, и дождевая вода попадает мне на лицо.

Я должна быть довольна тем, что узнала от Асахара, – теперь я уверена, что другие Ракхты не станут подвергать сомнению мои действия. И все же в груди пустота. Меня преследует сказанное Иридис: Ты можешь быть сколь угодно умной и сильной, но, если не пользуешься благосклонностью народа, ты не Ракхти.

Вспоминая эти слова, я до сих пор киплю от ярости, но Иридис права. Это все из-за дождя. Я должна его остановить. Показать моему народу, что я обладаю силой Рашматун; я не смогу править Бакхтином, если люди не желают мне подчиняться.

Ты ведь знал, что это случится? – спрашиваю я Илама.

Мне было важно найти способ завладеть потоком души, и ты сама виновата, что недостаточно четко сформулировала условия, спокойно отвечает он. Но ты можешь позволить своему городу утонуть. Твои люди бессильны против твоей воли.

Я не могу этого позволить, возражаю я. И ты это знаешь.

Не сопротивляйся, бормочет в ушах Кавита, как во время шествия, когда я впервые узнала про наводнение. Другого пути у тебя нет.

Я переодеваюсь в менее заметный даура-сурувал, прячу кукри и деннарский кинжал за пояс и в рукав. Когда храмовые колокола бьют полночь, я выскальзываю из комнаты.

В Гханатукхе стоит мертвая тишина, и только шум дождя ее рассеивает. Я преодолеваю коридор, направляясь в библиотеку.

Кто-то ждет меня внутри.

Стиснув зубы, я толкаю дверь. Икта развалился на стуле, изучает какие-то бумаги. Однако бумаги только предлог, он ждал меня.

– Что ты здесь делаешь ночью? – беззаботно спрашиваю я.

Я думала, что мы сразу начнем пререкаться, но этого не происходит.

– Хочу помешать тебе сделать то, что ты затеяла, – отвечает он, откладывает бумаги и пристально смотрит на меня. – Утром я подслушал ваш разговор. Ракхти Иридис внушала тебе: если не остановишь дождь, твои подданные от тебя откажутся. Ты это знаешь.

Я усмехаюсь. Это я умею читать мысли, а не он.

Икта просматривает бумаги. При ближайшем рассмотрении это оказываются его чертежи. Описания механизмов и формулы, которые он наверняка собирался представить в университет Дахлу. У меня гудит в ушах. Даже сейчас брат хвастается передо мной своими достижениями, гордясь жизнью, которую вел за пределами Гханатукха.

Жизнью, в которой не было меня.

– Прочь с дороги, Икта. – Я сжимаю кулаки. – Не смей меня отговаривать.

– И что ты сделаешь? Сломаешь мне руку? Треснешь меня головой об стену и залечишь рану, как делала Кавита? – рычит он в ответ. – Ты знаешь, к чему приводит магия крови, Бинса! Ты была рядом, когда мы от нее страдали! – На его глаза внезапно наворачиваются слезы; Икта смахивает их. – Знаешь, как болело мое сердце всякий раз, когда я думал о тебе, находясь вдали от дома? Когда смеялся и ужинал со своей новой семьей? Потому что знал: пока я сплю, Кавита будет тебя мучить. Будет выкрикивать угрозы тебе в спину, пока я буду учиться в Гхушнайетах. И с каждым днем твое сердце будет отмирать по частям. Поэтому я обещал себе, что сделаю все, чтобы снова быть рядом. А ты? Ты предала меня. Предала себя. Магия крови разрушила нашу семью, и теперь ты разрушаешь другие семьи! – Прерывисто вздохнув, Икта выходит из-за стола и становится передо мной. – Я не позволю тебе, Бинса! Ты не можешь это сделать. Это не ты. Помнишь девочку, которая любила кошек и плела венки из цветов? Что с ней стало?

Я сжимаю губы в тонкую линию. Икта имел право на меня наброситься, ведь первой предала его я. Его разум больше не звенит для меня с чистотой храмового колокола; звон стал приглушенным, и мне приходится прислушиваться. Неужели он научился скрывать от меня свои мысли?

Нет, отвечает Илам. Его привязанность к тебе уже не так сильна, как прежде. Тебе будет труднее расслышать тех, кто закрыл для тебя свое сердце.

Как удобно, замечаю я. А как насчет служанок? Рядом со мной они слишком осторожны.

Но не слишком осмотрительны.

Не понимаю.

Я не контролирую свою магию, ясно? – огрызается Илам.

Сдается мне, все гораздо серьезнее простого контроля над магией. Прежде чем я успеваю расспросить Илама, Икта протягивает мне руку:

– Мы можем вернуться к тому, что было, Бинса. Ты перестанешь использовать магию крови, а я забуду все случившееся. И вместе мы придумаем, как жить дальше.

Его молящий тон противоречит его настоящим мыслям. Мое сердце разрывается от боли; брат хочет, чтобы я и дальше играла роль послушной и обожающей младшей сестры. Клетка, пусть просторнее, чем у Кавиты, но все же клетка.

Я не могу позволить, чтобы Икта встал между мной и моими целями.

– Той маленькой девочки больше нет, – отвечаю я тихо. – Ты и правда думаешь, что сумеешь все исправить? Что будешь читать мне лекции, используя красивые теории, которые выучил в университете? Что меня можно спасти по щелчку пальцев? – Я делаю шаг к нему, кривя губы в усмешке. – Ты глубоко заблуждаешься.

Он отшатывается, как будто я его ударила.

Но это же правда! Икта верит, будто в силах мне помочь, а я так глупа, что не желаю делиться своими тайнами. Он не понимает меня, постоянно спрашивает, почему я хочу остаться Ракхти. Думает, если он старший брат, то из нас двоих он разумнее и справедливее. Но настоящий глупец – это он. Считает себя моим спасителем, вечно вмешивается в мои планы, выдолбил пространство позади статуи Анаса, привел в нашу жизнь Керана.

Иктой движет гордость.

А я по наивности этого не понимала.

Все верно, бормочет Илам.

– Тебя не было здесь, когда Кавита устроила Кровавую бойню, – говорю я, подступая ближе. – А я была и помню все до мельчайших подробностей. Она заставила жреца подсыпать яд в очистительное вино. А чтобы я не отравилась, целый месяц заставляла меня каждый день пить свою кровь. Никогда не забуду ее ужасный вкус и как эта мерзкая жидкость обжигала язык и внутренности.

Я помню, как до прихода Чандри нам подали вино. А когда она появилась, девочки одна за другой попадали замертво. Изо рта шла кровь, кожа почернела, и чернота быстро распространялась от кончиков пальцев по всему телу. И они все время кричали от боли.

Чандри – или Рашматун – не знала, чем помочь. Когда она пришла в себя, крики стихли, и все, что осталось от девочек, – обугленные трупы, словно сожженные заживо.

Я закрываю глаза, ненавидя себя за то, что воскрешаю воспоминания, которые должны быть стерты, что позволяю Кавите жить внутри меня, несмотря на то что она мертва.

Когда я открываю глаза, лицо у Икты белое от ужаса и чувства вины.

– Это наследие, которое она мне оставила, Саран, – бормочу я, поднимая руки. Они чистые, но невидимая кровь окрашивает пальцы и капает на пол. – Кровавая бойня, демон. А знаешь, почему она это сделала? Чтобы я выжила. Чтобы защитилась от мира, который никогда мне не принадлежал. Думаешь, я не боролась с этой силой? Не воображала, как сложилась бы моя жизнь, не стань я шаманом крови?

Я поднимаю подбородок.

– Но теперь я несу ответственность за это наследие, Саран. Несу ответственность за жителей Бакхтина. Я эту грозу вызвала, и я положу ей конец. Поэтому, если у тебя осталась хоть капля уважения к тем узам, которые нас соединяли, советую тебе отойти.

Его мозг крошится; образ смеющейся девочки, плетущей венок, рассыпается. Теперь все серое, потрескавшееся, словно скорбная пустошь, – и посередине Илам, который светится от удовольствия.

– Ты же понимаешь, что этим не кончится, – шепчет Икта. – Демон… прикажет тебе делать страшные вещи, убивать еще и еще. И в самом конце страдать будешь ты, Бинса. А выиграет лишь он один.

– Если бы ты действительно хотел мне помочь, ты бы этого не говорил. Убедись, что Керан готов встретиться со мной завтра вечером, как договаривались, если хочешь искупить вину. Мне нужно поболтать с ним по душам. И вернуть твое огнеметное орудие. – Я прохожу мимо брата между книжными шкафами. – Я же сказала: я подготовилась к тому дню, когда меня заменят новой Ракхти.

В оцепенении и ужасе Икта смотрит мне вслед. Я ее больше не знаю, думает он, и внутри у него бушует буря, вторя буре за окном.

Я удаляюсь по тайному коридору, не оглядываясь.