Половина Бакхтина затоплена. Потоки бушуют в низинах, закручивая мусор из дренажных канав в мутный водоворот. Единственное, что радует, – вода пока доходит только до икр.

Всего за несколько минут мой боевой настрой улетучивается, сменяясь острым чувством стыда. Почему меня не предупредили? Почему паломники, которые стекались в храм со всех сторон, не упоминали о наводнении? Неужели это случилось только минувшей ночью? Или Харун намеренно отправлял таких жалобщиков восвояси?

Как бы то ни было, этот дождь вызвала я.

Я смотрю вверх: тучи такие же грозные, как в первый день. Какой договор мы заключили с Иламом? Что в обмен на мое чрево он даст мне способность вызывать дождь…

Хнычущий Сартас. Я не уточняла, сколько именно дождя мне нужно.

Я почти слышу мрачный смех Илама. И сквозь него пробивается голосок Кавиты: Не сопротивляйся ему. Другого пути нет.

Внутри все сжимается, дыхание учащается. Мне хочется в отчаянии обхватить голову руками, но я расправляю плечи, помня, что за мной наблюдают. Могущество Илама не настолько велико. Я убеждаю себя, что дождь вскоре прекратится сам по себе. Просто нужно время.

Глупая, упрямая девчонка, звучит в голове голос Кавиты. Ничего-ничего, скоро сама поймешь.

Я стискиваю зубы. Глаза шарят вокруг, будто способны проникнуть сквозь ливень и рассеять тяжелую пелену. Харун идет по правую сторону моего паланкина, его сын движется слева. Без Медхи пространство внутри паланкина кажется странно пустым. Люди наводнили улицы, приветствуя шествие Ракхт, но даже их голоса звучат неуверенно. Улыбки гаснут, когда мимо проносят мой паланкин, замыкающий шествие.

Сколько я не напоминаю себе, что дождь – благословение, он куда лучше палящей жары и никто не смеет подвергать сомнению мое положение сосуда Рашматун, – горло сжимается.

Я вызвала бурю.

За три часа нам удается проехать восточный и южный районы, минуя Дхарун. Все это время я остаюсь неподвижна, словно статуя. Я ничего не могу сделать.

Без Илама я ничтожество. Кукла, облаченная в пышный наряд и увешанная драгоценностями, без власти и голоса, который могла бы назвать своим.

И хотя в ушах шумит дождь, если прислушаться, можно услышать знакомую колыбельную, которая разносится вокруг паланкина. Кто-то поет высоко, кто-то низко, кто-то фальшиво и не в такт, но все поют одну песню.

Пророчество Гиркхи.

Меня охватывает озноб – и дождь тут ни при чем.

Жители Бакхтина цепляются за слова пророчицы, умершей более пятисот лет назад, отказываясь верить богине, которую видят перед собой. Но я не стану винить их. Я бы тоже себя проклинала, будь я одной из безымянных горожанок, которые стоят в толпе и разглядывают худышку в лучших нарядах, пока они мокнут под дождем.

Как ты теперь собираешься усидеть на троне, Бинса? – шепчет тихий голосок внутри моего сознания. Может, отказаться от этой затеи? Может, ты не заслуживаешь быть Ракхти?

Я закрываю глаза, позволяя отчаянию вцепиться в кости.

По возвращении в Гханатукх никто не обмолвился со мной ни словом. Ни когда меня отводят в Бакхал, ни когда Джирташ со служанками окунает меня в горячую ванну.

И это Джирташ, которой всегда есть что сказать.

Все они знали о наводнении, и все отказывались о нем говорить.

Я разглядываю в ванне свои руки, которые все больше сморщиваются от горячей воды. Тонкие ручки, не знавшие тяжелого труда. Руки, недостойные богини.

Я сжимаю кулаки. Наводнение, шествие, презрение моего народа.

Даже после того, что я сделала, чего достигла, я остаюсь ничтожеством.

Меня вынимают из ванны. Я переодеваюсь в даура-сурувал и кутаюсь в шаль, чтобы согреться.

Джирташ ведет меня к столу, где уже ждет дымящаяся миска с гварчхой. Я едва прикасаюсь к супу с фасолью. Я не могу не воображать, что думают обо мне другие. Жаль, со мной нет Илама.

Поверить не могу. Такая милая девушка.

Может быть, она все это время только притворялась любезной. Она единственная выжила после Кровавой бойни. Не может человек, который пришел к власти после такой трагедии, быть хорошим.

Я больше не вижу в ней Ракхти Бакхтина.

Я проталкиваю в рот еще одну ложку гварчхи. Все это только мои догадки, напоминаю я себе. Я не могу слышать чужие мысли.

– Ракхти Бинса, – бормочет кто-то.

Мне кланяется Нали.

С тех пор как она меня вылечила, Нали впервые сама ко мне подходит. Видимо, из-за того, что рассказала ей Медха. Неужели она не понимает, что я слишком устала, чтобы беседовать о Кровавой бойне? Но я отодвигаю тарелку.

– Оставьте нас, – обращаюсь я к остальным.

Они тут же исчезают за дверью. Нали достает что-то из кармана и протягивает мне.

– Я хотела просто передать это, – говорит она. – Не думала, что мы останемся наедине.

Я разворачиваю салфетку и обнаруживаю внутри горячие, с пылу с жару сель роти.

Я в изумлении смотрю на Нали. Она отводит взгляд и краснеет:

– Прости. Хотелось тебя подбодрить. Ты выглядела такой изможденной после шествия. Надеюсь, я не переступила границу.

Я сжимаю салфетку в руке.

– Спасибо, – шепчу я.

Откусываю кусочек. Теплое и сладкое, хрустящее снаружи, мягкое внутри. Вкус и текстура напоминают о Чандри, которая тайком приносила мне сладости во время уроков. Возможно, для нее эти крошечные проявления доброты не значили ничего, но для меня они значили очень много.

Слезы катятся по моим щекам.

– Моя Ракхти, – вздрагивает Нали. – Неужели они так ужасны на вкус?

– Нет. Они прекрасны.

Я кусаю еще раз и вытираю слезы.

Смешно, но я не знаю, отчего плачу. Перед девушкой, которую едва знаю.

– Я удивлена, что повара позволили тебе украсть хоть одну.

– Я единственная из прислуги постоянно хвалю их стряпню. – Ее руки неловко висят по бокам, как будто она не знает, куда их деть. – Мне так жалко, что я больше ничем не могу помочь.

– Перестань. Ты уже мне помогла. А ведь я ничего для тебя не сделала. – Я откусываю еще и улыбаюсь ей. – Я даже не поблагодарила тебя за что, что ты спасла мне жизнь.

Она опускает подбородок:

– Это был мой долг.

– Твой хадон – удивительный дар, и я рада, что ты оказалась рядом, когда я в тебе нуждалась.

Нали краснеет еще сильнее. Если эта стеснительность – маска, она весьма убедительна.

Подсознательно я сравниваю Нали с Медхой. Одна громкая, болтливая и чертовски любопытная, другая тихая, покорная и старается держаться тише воды, ниже травы. Два совершенно противоположных характера, и у каждого есть сильные и слабые стороны.

А сейчас у меня есть возможность выяснить, какую роль играет Нали в планах мачехи.

– Я перед тобой в долгу, – говорю я. – Скажи, чего ты хочешь. Если это в моих силах, я исполню твое желание.

– Моя Ракхти. – Нали складывает ладони и склоняется в глубоком поклоне.

– Пожалуйста, не будь такой официальной, когда мы наедине, – смеюсь я. – Мы же с тобой почти одногодки.

В ее взгляде – смесь сомнения и нетерпения, и это напоминает мне Медху.

– Твоя помощь в расследовании правды о Кровавой бойне – достаточная награда, моя Ракхти.

Вот, значит, как.

– Медха уже все тебе рассказала?

Нали все так же сутулится, как будто отодвигаясь на задний план.

– Верно. Она очень тепло о тебе отзывается и, кажется, доверяет тебе всем сердцем.

Вопрос в том, доверяет ли мне сама Нали?

– Рада это слышать. Я тоже ценю компанию Медхи.

– Такая болтушка, правда? Надеюсь, она не доставляет особых хлопот.

Я думаю о нашей первой встрече и о том, как Медха откусила себе язык, чтобы стать Шира-Ракхти.

– Вовсе нет, – отвечаю я. – Я нахожу ее проказы очень милыми.

– Но мы доставим тебе неприятности, если ты поможешь в нашем расследовании. – Нали понижает голос до шепота. – Если позволишь спросить, моя Ракхти, почему ты нам помогаешь?

Нали в отчаянии, но сохраняет осторожность. Сознает ли она, что показывает мне бреши в своих доспехах?

– Для меня Кровавая бойня тоже загадка, – говорю я. – И Рашматун никогда мне об этом не говорила.

Нали замирает; на миг я задумываюсь, смог бы кто-то еще, владеющий хадоном, прочесть ее мысли?

– А теперь я спрошу у тебя то же самое, – продолжаю я. – Почему твоя семья так хочет узнать правду? Почти все, кого затронула трагедия, просто приняли компенсацию и молча оплакали своих дочерей.

Мне нужно, чтобы Нали сама во всем призналась. Большую часть того, что знаю я, я почерпнула из мыслей Медхи.

Нали сцепляет пальцы. Я вижу, что ее терзает дилемма. Должна ли она доверять мне, Ракхти, самой почитаемой жительнице этого города? Или следует хранить все тайны при себе, как поступила бы ее мачеха?

Я вижу также, что у нее нет выбора. Как только Медху коронуют, мачеха Нали зачастит в храм, и Нали придется искать правду. Если Адарш хоть немного похожа на Кавиту, она не остановится ни перед чем, чтобы получить ответы на свои вопросы.

Ей не составит труда донести на Нали в Совет за использование магии. Мать, способная мучить свою плоть и кровь, не станет церемониться с падчерицей.

Сделав выбор, Нали распрямляет плечи.

– У меня была старшая сводная сестра, родная сестра Медхи. Ее звали Анджу. Она погибла во время Кровавой бойни.

– Вот оно что, – говорю я и закрываю глаза, словно возношу безмолвную молитву за душу ее умершей сестры. – Теперь мне ясно.

– Тхиравинда Харун и борувинда Нудин тоже об этом знают, – продолжает Нали. – Моя мачеха подкупила их, чтобы Медха приняла участие в отборе.

Да, все это мне давно известно.

– Должно быть, твоя мачеха предложила немалую сумму, чтобы они нарушили законы отбора.

Нали вздрагивает:

– Мне жаль.

Почему-то ее реакция напоминает мне о том, как при жизни Кавиты я постоянно извинялась за ошибки, которых не совершала.

– Не извиняйся. Кровавая бойня – пятно на нашей истории. Я понимаю, почему твоя семья не смирилась. – Я прерывисто вздыхаю. – Мне следовало бы просить прощения, что выжила я одна.

Будь Илам тут, он одобрил бы этот спектакль. Возможно, в моих словах есть доля правды, но я прекрасно сознаю, как манипулирую и все перевираю, чтобы создать тот образ себя, который требуется.

Приятно снова хоть что-то контролировать.

Нали переминается с ноги на ногу:

– Пожалуйста, нет, моя Ракхти. Я не это имела в виду.

Я машу рукой:

– Не важно. Есть еще один вопрос. Я понимаю, почему твои родители так отчаянно хотели впихнуть в храм Медху, но тебя? Они должны были понимать, какая возникнет сумятица, если вместо матери приставить к Шира-Ракхти ее сводную сестру-деннарку.

На лице Нали появляется тревога.

– Я никому не скажу, – заверяю я. – Я храню секреты Медхи, сохраню и твои. Клянусь именем Рашматун. Если бы я хотела вам навредить, давно бы рассказала, что твоя младшая сестра без умолку болтает про Кровавую бойню. – Я делаю паузу и притворяюсь, что размышляю. – Все дело в твоем хадоне?

– Мой… мой хадон разрешен исключительно в медицинских целях, моя Ракхти, – возражает Нали.

– Значит, ты способна творить и другие виды магии?

Она цепенеет.

Дожать еще немного.

– Если хочешь, чтобы я помогла тебе раскрыть правду о Кровавой бойне, мне нужно, чтобы ты полностью мне доверилась, Нали, – говорю я. – Если я не буду знать, на что ты способна, все наши усилия ни к чему не приведут. Мне осталось занимать мой трон всего две недели. Помоги мне помочь тебе.

Да ладно тебе, я единственный человек в этом храме, к которому ты можешь обратиться, хочу внушить я Нали.

Ее нерешительность немного рассеивается, но она заикается, когда говорит:

– Я… я могу на короткие промежутки времени становиться невидимой. Моя кровная мать называла это Слиянием с тенью. Но мой контроль над этой способностью ограничен.

У меня душа уходит в пятки. Нали могла бы пробраться в самые темные углы Гханатукха, подслушать любые разговоры, которые не должна была слышать…

– Ты уже пыталась ее применить?

Надеюсь, она не заметит, как напряжен мой голос.

Нали мотает головой:

– Это чрезвычайно утомительно для моего тела, я выдерживаю самое большее двадцать минут. К тому же меня могут казнить за незаконное использование хадона.

Ее губы изгибаются в робкой улыбке.

– Честно говоря, я трусиха. Слишком боюсь начать действовать, поэтому убеждаю себя, что время еще не пришло.

Я с облегчением выдыхаю.

– А что случится, когда вы узнаете правду о Кровавой бойне? Вас это удовлетворит? – Я задаю те же вопросы, которые задавала Медхе. – Или вы намерены отомстить?

Нали смотрит вдаль на сероватую дымку, окутавшую Бакхтин.

– Не знаю, – бормочет она. – Знаю только, что должна искупить свои грехи, ибо я принесла несчастье семье Янкаран. По крайней мере, так говорит моя мачеха. – Воздух становится тяжелым и затхлым. Словно осознав это, Нали пытается разрядить обстановку нервным смешком. – Разумеется, я благодарна моей семье.

Я бросаю на нее сочувственный взгляд.

– Я обещала Медхе, что расспрошу Харуна о подробностях Кровавой бойни, хотя… мне не по душе эта идея, – говорю я, меняя тему. – Если он с радостью принял деньги за молчание, чтобы Медха приняла участие в отборе – нет-нет, тебя я не обвиняю, – он вполне мог быть замешан в тех давних делах.

Глаза Нали расширяются.

– Моя Ракхти, но то, что ты говоришь…

– Это просто догадки. Я могу ошибаться.

Я доедаю остатки сель роти; за время нашего разговора они успели остыть.

– Думаю, будет разумно отправить тебя поработать в его покои. Послушаешь, что говорят другие слуги, понаблюдаешь за Харуном. Тогда и решим, что делать.

Помолчав немного, она отвечает:

– Понятно. Да, так будет лучше.

– И ни с кем не заговаривай о Кровавой бойне. А еще погоди пользоваться хадоном. Когда закончится Испытание, я помогу тебе с переводом. – Я откидываюсь на спинку стула. – А пока продолжай исполнять свои обязанности. Мы же не хотим, чтобы Джирташ тебя распекала. А мне нужно подготовиться ко встрече с Ракхтами.

– Прими мою благодарность, Ракхти, – произносит она, склоняясь в глубоком поклоне, предназначенном для самых могущественных старейшин. – За то, что помогаешь нам. И заботишься о Медхе.

Наконец-то Нали выходит из комнаты, и ухмылка, которую я так долго сдерживала, расплывается на моем лице.

Может быть, мое положение на троне и шатко, зато моя преемница и ее сводная сестра пляшут под мою дудку.