Этим утром Рашматун не призывают. Я даже не вхожу в Паруватар. Мы с Медхой готовимся к Испытанию божественности, поскольку, как говорит Харун, следует закрепить ритуал в мышечной памяти. Мы готовились несколько дней.

А сейчас маленькая негодница прильнула ко мне на тесной скамье. Каждая клеточка моего существа жаждет оттолкнуть ее, но Харун рядом, глядит на нас поверх стола, как добрый отец. Нудин, единственный из нас, предпочел не садиться, и от того, как он смотрит сверху вниз, у меня мурашки по коже. Понятия не имею, почему они решили провести последний урок в этом неиспользуемом помещении в Бакхале. Мебель такая старая, того и жди, что от неловкого движения ножки скамьи треснут прямо под нами.

Харун открывает «Намуру» и читает отрывок из «Наставлений Рашматун времен императора Махаджарпита»: «Мудрость не принадлежит одному человеку; это общее знание людей, далеких и близких, из прошлого и настоящего. Тот, кто обладает мудростью тысячи звезд, не станет копить знания, но передаст их по наследству, чтобы искра не погасла».

Нудин перебирает четки на шее и произносит короткую молитву.

Харун закрывает «Намуру».

– Учитывая то, что я прочел, старому пришло время уступить место новому. – Харун бросает на меня многозначительный взгляд. Она своего не добьется, думает он. – Бинса передаст тебе все, что знает, дорогая Медха. Но до этого ты должна заслужить одобрение будущих сотоварищей.

– Приедут и другие Ракхты? – Медха задыхается от волнения. – А правда, что у Вирьи ноги как у оленя? А у Хармеша из головы торчат перья, как у его божества Гупхалона? А…

– Во-первых, для тебя они Ракхти Вирья и Ракхта Хармеш, – перебиваю я ее, голова кружится от внезапно нахлынувших мыслей. – Во-вторых, Испытание божественности – это не увеселительная прогулка. Кто ты такая, чтобы совать нос в дела других Ракхт?

Медха съеживается и поджимает губы. Если бы не мое намерение изгнать девчонку из храма, я бы ею залюбовалась.

Харун откашливается:

– Если ты забыла, Ракхти Бинса, царствующая Ракхти также должна обращаться к своей преемнице тоном, подобающим сосуду богини.

Думаешь, я этого не знаю? – ворчу я про себя, а вслух говорю:

– Приношу извинения, Харун. Я приму это к сведению.

– Очень хорошо. – Харун улыбается Медхе. – А теперь напомните нам, что должно случиться в день Испытания божественности.

Мы с Медхой по очереди описываем процедуру.

Ракхты прибывают после полудня. Я принимаю участие в шествии вокруг Бакхтина вместе с ними, Медха сидит в храме. После шествия Ракхт препровождают в их резиденции в храме Гханатукх для отдыха. Испытание божественности состоится в сумерках, во Дворе тысячи солнц – священном здании, где стоят статуи Прародителей и их потомков. Ракхты скажут, в чем оно будет состоять; и, хотя испытывают не меня, мне придется принять в нем участие.

Это-то меня и тревожит.

Я еще не придумала, как без помощи Илама вызвать пламя, хотя провела в поисках решения бессонную ночь. И, судя по пренебрежительной улыбке Харуна, он уверен, что на сей раз Испытание не пройдет гладко. Хотя я до сих пор не понимаю, что докажет мое владение магией – если они по-прежнему верят, что внутри меня живет Рашматун.

– Тебе все ясно? – спрашивает Харун.

– А что будет на Испытании? – интересуется Медха.

Харун громко смеется, и от этого звука у меня по коже бегут мурашки.

– Поэтому оно и называется Испытанием, дорогая Шира-Ракхти. Какое же это испытание, если ты будешь знать заранее?

Даже знай она заранее, ей бы это не помогло. Я думаю о маленькой Медхе, которой предстоит пройти сквозь пламя, чтобы доказать свою состоятельность. Почему-то от этой мысли мне становится не по себе. Она такая маленькая и хрупкая, такая смертная. Впрочем, если она пережила изрыгающую пламя механическую козу, то и это переживет.

Постойте… механическая коза, плюющаяся пламенем?

Идея зарождается прежде, чем я успеваю ей ужаснуться. Придется увидеться с Иктой. Мы не общались несколько дней – он получил освобождение по болезни и вернется к своим обязанностям только сегодня, – но у меня такое чувство, будто между нами пролегла пропасть. Во время нашего последнего разговора он сравнил меня с Кавитой. С Кавитой!

Не знаю, как долго смогу скрывать, что использую магию крови, и как он отреагирует, если я признаюсь. Его ненависть к Кавите безгранична. Неужели он и меня возненавидит?

Но прежде всего нужно забрать у него механическую козу. Иначе я не выдержу моего испытания.

– У тебя есть еще вопросы про Испытание, Шира-Ракхти? – спрашивает Харун, прерывая ход моих мыслей.

– Про Испытание нет, – отвечает Медха, и я выпускаю ее из рук. И запоздало осознаю, что слишком крепко прижимала девочку к себе. – Есть про другое.

– Не стесняйся, детка, спрашивай.

– Что случилось во время Кровавой бойни в Ширатукхе?

Прямота ее вопроса ошеломляет нас.

– А другие Ракхты знают, что тогда произошло? – продолжает Медха. – Наверное, это целых два вопроса.

Я вскакиваю. От резкого движения ножки скамьи со страшным треском подламываются. Медха вскрикивает. Я хватаю ее за руку прежде, чем она успевает упасть.

– Похоже, нам в Бакхале потребуются новые стулья, – замечаю я с нервным смехом.

– Конечно, Ракхти Бинса, – говорит Нудин.

– Еще раз приношу извинения за поведение Шира-Ракхти. – Я кланяюсь Харуну и заставляю поклониться Медху, давя ей рукой на затылок. – Я недостаточно хорошо ее обучила. Пожалуйста, простите меня.

– Не волнуйся. Все прощено. – Харун встает со своего места. – Вы обе можете идти.

Я молча вытаскиваю Медху из комнаты. И успеваю заметить, что только Нудин почтительно склоняет голову на прощание.

– Я дурно с тобой обращалась? Учила плохому?

После того как мы возвращаемся в наши покои, я засыпаю Медху яростными риторическими вопросами.

– Я… прости меня, Бинса. – На глаза Медхи наворачиваются слезы. Боги, почему она плачет, сама ведь виновата. Вот поэтому я совершенно не способна справиться с детьми. – Я не знала. Думала, что могу спросить, и ты, кажется, не возражала…

– Если я не возражаю, это не значит, что все остальные тоже! – огрызаюсь я. – Имей хоть немного такта, девчонка!

Губы Медхи дрожат; через секунду она разражается бурными рыданиями.

Она плачет так громко, что кажется, будто сейчас выплюнет легкие. Комната наполнена ее ревом. Я закрываю уши, чтобы его не слышать.

Да ладно, говорит Илам, ты же сама когда-то была ребенком. Наверняка ты можешь представить себя на ее месте.

Я не была такой невыносимой.

Откуда ты знаешь? Ты не была родителем.

Я испускаю тихий стон. Мало мне других забот, надо еще возиться с этим несносным ребенком?

Однако ее осознание вины просачивается в меня. Медха – непорочная душа, и что бы ни делала – беседовала, играла, выражала свои чувства – она делает это искренне и с открытым сердцем. Если во всем храме и есть разум, который я могу прочесть, не испытывая подозрений, – это разум Медхи. Даже если она проникла сюда со скрытой целью.

Поэтому я знаю: она верит, что всерьез оплошала. Я вспоминаю, как сама плакала в детстве – когда просто не знала, что еще делать.

Сначала Кавита пела мне колыбельную, чтобы успокоить. Потом пела, избивая меня по полусмерти.

Я провожу рукой по волосам, содрогаясь от воспоминаний. Я никогда не стану такой, как Кавита. «Я не такая, как ты», – кричала я ей во сне. И я сдержу свое слово.

Ты, как и она, используешь магию крови, мурлычет Илам.

Я его игнорирую. Стол накрыт – на нем тушеная баранина с рисом. Я накладываю еду на тарелку. Подхожу к Медхе и глажу ее по голове.

– Ну ладно, не плачь. Поешь, и тебе станет легче.

Прости, что на тебя накричала, хочу сказать я. Но не могу заставить себя произнести эти слова.

Она шмыгает носом, сопли текут по лицу.

– Но сначала умойся, – говорю я.

Она плетется к раковине, пока я накладываю порцию себе, и, сев за стол, с жадностью набрасывается на еду.

– Ешь медленно, – говорю я Медхе, глядя, как она набивает еду за щеки. – А теперь рассказывай, зачем тебе знать про Кровавую бойню.

– Ты не сказала мне, что обнаружила в Священных свитках, – бормочет она с полным ртом. – А у меня не было возможности тебя расспросить, так что сейчас самое время.

– Сначала проглоти, – говорю я. Медха сглатывает. Удивительно, это мелкое отродье способно переварить все на свете. – Тебе давно следовало уяснить, что о Кровавой бойне не принято говорить вслух.

– Я знаю, но…

Хаос в ее голове уступает место четкому образу: надо мной нависает удлиненное худое лицо. Сначала я думаю, что это Кавита, но вскоре замечаю, что для Кавиты у нее слишком широко расставленные глаза и узкие губы. Лицо кажется знакомым, но я не сразу его узнаю.

Помни о долге, Медха, говорит женщина. Вы с Нали восстановите справедливость. Узнаете правду про Анджу.

Анджу. Имя их погибшей сестры.

У меня перехватывает дыхание. Это Адарш, мать Медхи.

На этом воспоминания Медхи не заканчиваются. В ее разуме становится темно, и я не сразу понимаю, что это не обморок – просто она находится в месте, где нет света. Ее руки и ноги дрожат, когда она заставляет себя лечь и закутаться в одеяло. Дюжины зарезанных кур окружают ее, вонь свежей крови бьет в ноздри, но ей нужно спать. Утром мать устроит взбучку, если она явится с кругами под глазами.

Как будто осознав, что ее мысли закручиваются в бесконечную спираль, Медха выдергивает себя из них, заставляя разум сосредоточиться на другом: блеске металлической тарелки, соединении цветов и фактуры риса и баранины, мягком стуке дождя за окном.

Вскоре ее мысли возвращаются к привычному хаосу. Теперь мне все ясно. Почему Медха так отчаянно стремилась стать Ракхти; мысли, которые внушала ей мать снова и снова; ужасные испытания, которые ей пришлось пройти, чтобы выиграть отбор.

Она такая же, как я. Дочь матери, питающей честолюбивые мечты не ради дочери, а ради себя.

Грудь сжимается от жалости. Если бы я не так отчаянно хотела усидеть на Алом троне. Если бы набралась мужества сойти с него и зажить обычной жизнью.

– Кровавая бойня была убийством, – произносит она наконец. – И убийца должен понести наказание.

Если бы она знала, что в этот самый момент делит трапезу с убийцей.

– Кто тебе это сказал, Медха? Родители? Друзья?

Она сжимает губы в тонкую линию. Мгновение размышляет, не признаться ли мне. В том, как Адарш заставила их с Нали поселиться в храме Гханатукх, в их изначальных намерениях, в том, как она будет пытаться выведать правду у Ракхти и слуг и как Нали будет использовать хадон, чтобы раскрыть храмовые секреты. К сожалению, в мыслях она не проговаривается, как именно Нали намерена применять хадон.

В конце концов Медха решает не откровенничать. Хватка ее матери подобна невидимому подводку, который сжимается вокруг шеи всякий раз, когда Медха теряет бдительность.

– Убивать людей – это неправильно, – говорит она.

– Конечно. Но если найдешь убийцу, что ты с ним сделаешь? Успокоит ли это твоих призраков?

Она моргает. Затянувшуюся тишину наполняют шорох барабанящего по крышам дождя и ароматы еды.

В кои-то веки в ее голове тревожная пустота.

– Если ты не знаешь, что случилось во время Кровавой бойни, может быть, об этом ведают другие боги? – спрашивает она наконец. – Знаю, знаю, я не должна об этом упоминать, но… никто так и не ответил на мои вопросы. – Она опускает взгляд на еду с таким несчастным выражением лица, что мне хочется ее порадовать. – А мне очень нужно знать.

Возможно, Медха еще слишком мала, чтобы понимать смысл моих слов, хотя она гораздо сообразительнее девочек ее возраста. Я наливаю нам воды.

– Если сама Рашматун не ведает, что случилось во время Кровавой бойни, с чего ты решила, будто другие Прародители знают?

Внезапно на ум приходят воспоминания о моем собственном отборе, сопровождаемые воспоминаниями о Чандри. Я боялась, что другие Ракхты узнают: я здесь, потому что моя мать убила остальных кандидаток. Боялась, что другие боги раскусят мой обман и приговорят к участи худшей, чем смерть.

Но ничего такого не случилось. Став Ракхти, я решила, что никаких богов просто не существует.

Я редко общаюсь с другими Ракхтами и за все время так и не выяснила, действительно ли они сосуды своих богов и богинь. Некоторые ведут себя так, как будто они и есть эти самые боги и богини. И все же порой Ракхты говорят или делают что-то до такой степени отличное от их обычного поведения, что я почти верю в их божественную суть.

Я убедила себя, что все это обман, но на самом деле просто боюсь спросить напрямик. А теперь еще письмо Асахара…

Я больше ни в чем не уверена.

– Но ты ведь никогда не спрашивала Прародителей об этом. – Медха напрягается всем телом. – И ты не рассказала мне о свитках Чандри. Они не связаны с Кровавой бойней? Мы могли бы спросить у нее сами.

Я накладываю ей на тарелку еще баранины с рисом. Хочу сказать, что Чандри умерла и никто в храме не знает о ее смерти, но не могу заставить себя поступить с девочкой так жестоко.

– Помнишь, о чем я говорила? После ухода Ракхти прерывает все связи с храмом. Она не должна искать встречи с теми, кто там остался, и ей запрещено приходить в святилища. Нам, в свою очередь, также запрещено видеться с Чандри.

Лицо Медхи искажается отчаянием.

– И мы совершенно ничего не можем с этим поделать?

– Нет. Но… – Я медлю, не желая лгать ребенку, давать ей ложную надежду. – Я еще поговорю об этом с Харуном. Возможно, он что-нибудь знает. Он тогда готовился стать тхиравиндой.

Лицо Медхи светлеет. Она порывисто меня обнимает:

– Спасибо, Бинса!

– Вымой руки!

Она шумно вздыхает:

– Прости, Бинса!

Медха бросается к раковине и с головокружительной скоростью возвращается обратно, пятная мою одежду мокрыми ладошками.

– Еще раз спасибо!

Я неуверенно обнимаю девочку, радуясь возвращению ее былого проворства.

И злюсь на себя за то, что мне это приятно.