Странно слышать, как изо рта исходит чужой голос. Он ниже моего и излучает властность, несравнимую с той, которую я изображаю, восседая на Алом троне. Он неестественный – голос демона. Впрочем, желаемый эффект голос производит. Джирташ вздрагивает, а невозмутимое выражение на лице Нудина сменяется ужасом.

Они оба падают на колени.

– Моя богиня, смилуйся над нами, – умоляет Джирташ.

– Выходит, мне есть что прощать? – Я скрещиваю ноги, презрительно кривя губы. Илам тоже этим наслаждается; не знаю, мой ли это восторг, или его. – Я много раз проявляла милость. Однако вы воспринимали ее как должное. Разве Бинса не исполняет свои обязанности? Разве я назначала Медху своим сосудом? Вам известно, что я все вижу и все слышу. Но вы предпочитаете ваши глупые человеческие премудрости!

У Джирташ дрожат руки. В голове у Нудина пусто, его охватило смятение.

Я уже планировала изобразить незваное явление Рашматун. Наглость Харуна лишь подтолкнула меня поспешить с этим; я должна продемонстрировать свою мощь, прежде чем он переступит границы дозволенного.

Вот что значит быть шаманом крови, смеется Илам. Это и есть обладание силой.

– Моя богиня, мы, несчастные, принимали твою милость как должное, – продолжает Нудин вслед за Джирташ, его голос слегка дрожит. – Так прояви ее еще раз! У нас не было выбора. Мы опасались худшего…

– Довольно. – Я поднимаюсь с ковра; холод сочится сквозь босые ступни. Джирташ и Нудин смотрят на меня, выпучив глаза и разинув рот. – Я иду к Харуну. Сейчас.

– Моя богиня, – возражает Джирташ, – ты не можешь касаться ногами оскверненной земли…

– Я буду ходить куда захочу.

На мне другой белый даура-сурувал без красного пояса, символизирующего мою власть. Такое одеяние не подобает богине, однако я держусь как богиня.

– Отведите меня в Паруватар.

– Рашматун, постой, – говорит Нудин, слишком вольно обращаясь с именем богини. – Ты не можешь идти…

– Ты будешь указывать мне, что делать?

Он сглатывает и склоняет голову. Как же ей удалось вызвать дождь, боги, она просто не могла этого сделать. Если узнает отец…

Тошнотворный ужас вытесняет из его головы все другие мысли.

Что удивительного в том, что Рашматун помогла мне вызвать дождь? – спрашиваю я себя.

Появляется Джирташ с продолговатой соломенной шляпой высотой почти с меня. Такие шляпы простые люди носят в непогоду.

– Моя богиня, – спрашивает она, – тебе это подойдет?

– Замечательно подойдет.

Джирташ закрепляет шляпу у меня на голове, стараясь не слишком затягивать тесемки. Она также извлекает две другие шляпы для себя и Нудина.

Нудин шагает впереди, сутулясь от ветра. Отсюда до Паруватара путь неблизкий; храмовая территория представляет собой обширный лабиринт небольших святилищ, и обычно Ракхти не дозволяется выходить из Паруватара без сопровождения. Для меня это желанная смена обстановки, хотя большая часть пейзажа закрыта тучами. К тому времени, как я выхожу, ливень слабеет, превращаясь в злобную скороговорку.

Магия Илама – тихий пульс у меня в груди, согревающий изнутри. Он использует самый минимум силы, чтобы уберечь меня от непогоды; Бинса не смогла бы расхаживать под дождем, едва оправившись. Между нами возникает странное чувство товарищества, как будто демон наконец-то признает во мне равного партнера и видит не только слабого и глупого человека, алчущего власти.

Что ты знаешь о хадоне? – внезапно осмелев, спрашиваю я.

Эта магия черпает силу из земли и очень близка природным явлениям. Деннарские войска используют ее начиная с прошлого века. Это все, что я знаю.

А почему тогда Нали сказала, что это тысячелетняя магия?

Мне известно лишь то, что известно моим сосудам, огрызается демон.

Неужели? Но ты ведь гораздо старше меня, ты обладаешь знаниями и опытом, о которых величайшие ученые мужи могут только мечтать, поддразниваю я его. Уверена, ты гораздо умнее.

На твоем месте я бы поостерегся подвергать сомнению мой ум, говорит Илам, и в его тоне слышится предупреждение. Такое чувство, будто он сжимает когтями мою голову. Когда я говорю, что чего-то не знаю, тебе лучше попридержать язык.

На этом разговор заканчивается. Не понимаю, почему Илам так упорно избегает этой темы. Я же не прошу делиться со мной тайнами его прошлого, чего он, впрочем, и не делает.

Терпение, успокаиваю я себе. Возможно, когда я обрету достаточно могущества, он соизволит посвятить меня в свои секреты.

Илам цинично фыркает.

Минут через двадцать мы входим в парадный внутренний двор. Беспримесно алые рододендроны четко вырисовываются даже сквозь пелену дождя, который как будто заглушает запах крови. Перед Паруватаром выстроилась шеренга паломников; они как будто не замечают хлещущего их ливня. Возбуждение волнами накатывает на толпу. Я замедляю шаг, обводя глазами людей. Молодые и старые, богатые и бедные. Каждый относится к определенному слою общества Бакхтина.

Нудин и Джирташ замедляют шаг. Я пробираюсь сквозь толпу, направляясь прямо к входу в зал для поклонения. До меня доносятся раздраженные возгласы, когда люди выражают недовольство тем, что я не встала в очередь.

– Эй, ты! Жди своей очереди! – Кто-то хлопает меня по плечу и дергает назад.

С выражением крайнего презрения на лице я оборачиваюсь к мужчине, который меня окликнул.

– Ты указываешь, что мне делать, дитя? – спрашиваю я, и голос Илама сливается с моим.

Лицо мужчины бледнеет. Вокруг раздаются потрясенные охи.

– Скажи, почему я должна стоять в очереди, чтобы вступить в зал, где мне поклоняются? – продолжаю я, упиваясь тем, как каждое мое слово меняет выражение его лица, пока на нем не остается ничего, кроме страха.

– Н-н-нет, моя богиня. П-п-пожалуйста, п-п-прости меня, – заикается он. – Я… я не знал…

Развернувшись, я продолжаю свой путь в толпе. Слухи о моем прибытии быстро разносятся среди паломников. Некоторые падают на колени, с горячностью взывая к своей богине. Другие протягивают мне корзины с подношениями. Руки и ноги паломников дрожат. Это их богиня. Их всезнающая Рашматун, которой они поклоняются всем сердцем и разумом.

Моя грудь наполняется гордостью, а на губах играет легкая ухмылка.

Ради этого стоило убить Гуррехмата и Янадин, подвергнуть свое тело ужасным мучениям, прибегнуть к магии крови – ради того, чтобы принести им благодать.

Я завоевала их любовь и уважение.

Медха и Харун расположились в самом конце зала, прямо перед моим троном, и принимают подношения. На Медхе роскошное одеяние Шира-Ракхти, и она молча принимает дары, которые мои последователи кладут перед ней.

Гордость, переполнявшая мою грудь, улетучивается. Я сжимаю и разжимаю кулаки.

Жрец, стоящий у входа, при моем бесцеремонном прибытии вздрагивает.

– Стой. Что ты… – Его глаза расширяются от удивления, когда он узнает меня. – Моя… моя Ракхти. Ты поправилась.

– Я не Ракхти, – провозглашаю я так громко, чтобы мой голос разнесся по всем расщелинам и углам Паруватара. – Я Рашматун.

Голоса, заполнявшие воздух, внезапно умолкают. Я иду по ковру, со шляпы капает вода, ноги перепачканы грязью. Никто не пытается протестовать. Самая сильная паника исходит от верховного жреца. Тем временем изумление Медхи сменяется ослепительной улыбкой.

Она вскакивает.

– Бинса! – орет несносная девчонка. – Ты очнулась!

Она бросается ко мне, крепко обхватывая меня руками за талию и вышибая воздух из легких. Крошечная фигурка дрожит, хотя я не чувствую никаких следов страха.

Я не сразу понимаю, что плачет она от облегчения. Несколько секунд я стою в полной растерянности. Затем напоминаю себе, что я Рашматун, одинаково беспристрастная ко всем, даже к странным, но милым девочкам.

– Держи себя в руках, – выговариваю ей я.

Медха печально смотрит на меня, но почтительно отступает, бормоча:

– Прости.

Харун тоже встал. Он шагает ко мне, на лице написано полное изумление.

– Моя богиня, – произносит он. – Ваш сосуд полностью исправен.

– А чего ты ожидал от моего сосуда? – вопрошаю я.

– Лекари… они… они сказали, что ее нельзя спасти…

– Но ее спасли. Какой-то полуурвас, ни много ни мало.

Харун вздрагивает от моего тона. Хорошо. Я хочу, чтобы он запомнил, как стыдно быть осмеянным собственной богиней, как стыдно сознавать, что какая-то полукровка проявила большую верность, чем потомок благородного рода.

– Что ты здесь делал, Харун? – спрашиваю я.

Нужно сообщить об этом Ракхте Асахару, думает он, и его слова, словно колокол, звенят у меня в голове.

Интересно. Когда я предстала в виде Рашматун, Нудин запаниковал. А теперь Харун намерен сообщить обо всем Асахару. Но почему? Хотя обычно Рашматун входит в свой сосуд лишь во время ритуального призыва, ни в одном храмовом тексте нет упоминания, что она не может явиться незваной.

Почему это так важно для Асахара?

Другие Ракхты должны прибыть на Испытание божественности в конце недели, если считать, что после того, как я вызвала дождь, прошло три дня. Изменит ли явление Рашматун планы Ракхты войны?

Не имеет значения. В свое время я с ним разберусь. А теперь буду наслаждаться победой, как истинная Прародительница.

– Мы принимали твоих почитателей, о богиня, – с наигранным простодушием отвечает Харун. – Сегодня просто наплыв желающих выразить тебе благодарность.

Я выгибаю бровь:

– Это не могло подождать, пока Бинсе не полегчает?

– Честно сказать, богиня, я опасался худшего. – По крайней мере, у него хватает приличия выглядеть смущенно. – Если бы что-нибудь случилось, я бы проинструктировал Медху, как…

– За это отвечает Бинса, а не ты, – перебиваю я его. – Ты, если забыл, должен присматривать за храмом, а не вмешиваться в дела Ракхти и Шира-Ракхти. Не забывай о привилегиях, дарованных тебе в силу твоего происхождения, и границах, переступать которые ты не должен.

Он склоняет голову:

– Да, ваша милость.

Если бы только Харун не был потомком одной из самых могущественных, если не самой могущественной семьи Бакхтина! Его предки веками служили верховными жрецами Рашматун. Если бы не это, я охотно лишила бы его должности.

Нет. Я должна быть осторожной. Харун поддерживает свою власть множеством непонятных мне способов, в том числе, вероятно, вступив с сговор с Асахаром.

Я перевожу взгляд на длинную очередь, вижу глаза, которые смотрят на меня с радостью и надеждой. Я удерживаю улыбку.

– Я приму их всех, – объявляю я. – Медха останется со мной в качестве наблюдательницы. А ты, Харун, ступай разбирать подношения вместе с другими жрецами.

Это работа для слуги. Если я не могу уничтожить его сейчас, то, по крайней мере, заставлю страдать.

Все еще мокрая до нитки, я занимаю свое место на Алом троне. Моя внешность больше не имеет значения – теперь, когда мой народ убедился в моей силе, стал свидетелем моей мощи.

Сегодня я воистину стала Рашматун.

Паломники приходят и уходят, словно в тумане. Меня восхваляют на все лады, горячо бормоча молитвы.

Все они приносят дары – монеты, золотые серьги, семейные реликвии. Я принимаю каждое подношение отрешенным кивком.

Когда все заканчивается, я сползаю с трона и становлюсь Бинсой. Жрецы внимательно меня разглядывают, хотят убедиться, что с ними говорила сама Рашматун, а не тощая девчонка, которая едва осмеливается смотреть им в глаза.

В паланкине меня относят в Бакхал. В моих покоях ждет горячая ванна. Вытирая меня и помогая одеться, служанки непривычно нежны, как будто от неловкого прикосновения я рассыплюсь на миллион кусочков.

Позже, разглядывая себя в зеркале, я понимаю, почему они были так заботливы. После трехдневного беспамятства мои и без того желтоватые щеки совсем впали, а тело так истончилось, что его опрокинет легким порывом ветра. Веки отяжелели, глаза сузились, как будто я еще не проснулась. Я ощущаю тяжесть во всем теле, плечи сгорбились под невидимым грузом.

Возможно, это одна из причин, почему Харун хочет от меня избавиться. Может ли живая богиня быть такой неприглядной?

Я выкидываю из головы эту мысль и набрасываюсь на еду, поглощая все, что лежит на подносе. Какое облегчение – ни в чем себе не отказывать после того, как столько времени голодала. Я закончила есть, но живот все еще сводит от голода. Заказать на кухне еще роти? Я вспоминаю, как Чандри во время одного из занятий тайком принесла мне порцию сель роти, как, избегая бдительного взгляда своего чопорного наставника, передала мне ее под столом. Я радостно сую под курту обжаренное в масле кольцо, не заботясь о жирных пятнах.

Углы моих губ невольно поднимаются.

– Почему это я не могу ее увидеть? – раздается за дверью голос Икты.

Я удивленно выпрямляюсь. Никогда раньше Икта не посещал меня в моих покоях.

– Ракхти только что оправилась от болезни, – устало объясняет Джирташ. – И она ходила под дождем. Ты действительно думаешь, что она готова с тобой увидеться?

– Мне нужно кое о чем с ней переговорить, – настаивает Икта.

– Что бы это ни было, оно подождет до завтра. – В голосе Джирташ слышится раздражение. – Сегодня Ракхти не принимает посетителей.

– Это она отдала такой приказ?

Мне не нужна магия Илама, чтобы почувствовать возмущение Джирташ.

– Какое право у тебя настаивать? Надо же, задумал проникнуть в ее покои, ни больше ни меньше! Совсем стыд потерял? Если ты окончил Дахлу, не думай, что все вокруг будут поклоняться земле, по которой ты ступаешь. Ты не Ракхти. Ракхти у нас она.

– Я знаю, ты о ней беспокоишься. – Икта смягчает тон. – Я тоже. Поэтому мое сообщение так важно.

– Скажи мне, и я сама решу.

– Это касается ее образования, – быстро отвечает Икта. – Служанке не понять. Однако мне, как ее наставнику, нужно…

Из-за двери доносится резкий треск. Я представляю, как Джирташ вкладывает долго сдерживаемое раздражение в пощечину.

– Что хорошего принесет ей твое образование, когда она перестанет быть Ракхти? – рычит Джирташ. – Где она будет его применять? Как только она уйдет, от нее будут ждать, что она выйдет замуж и нарожает детей. Думаешь, у нее будет время заниматься? А ты только и знаешь, что забиваешь ей голову ерундой!

Моя грудь сжимается от боли.

Я вспоминаю полные обожания лица, которые видела сегодня в Паруватаре, – лица людей, почитавших меня за богиню. Людей, которые тут же забудут о моем существовании, если меня заменят.

Они любят Рашматун, а не Бинсу.

И это снова напоминает мне, почему я должна оставаться Ракхти.

Я подхожу к двери и открываю ее. Джирташ и Икта удивленно оборачиваются. На щеке брата пульсирует отпечаток ее ладони.

– Все хорошо, Джирташ, – говорю я. – Я приму его…

– Стоит ли? Наверняка ты устала. – От тревоги за меня ее лицо прорезают глубокие морщины.

Я улыбаюсь Джирташ. После того, что она сказала о моем образовании, я не сомневаюсь в ее добрых намерениях. Она никогда не была замужем, отдала всю жизнь службе в Гханатукхе и понимает, как жесток этот мир к молодым девушкам.

– Все хорошо. Я уверена, Икта не настаивал бы на встрече, не будь это важно.

Я жестом приглашаю Икту войти. Он входит, почтительно склонив голову. Я одобряюще улыбаюсь Джирташ и ныряю обратно в комнату.

– В чем дело? – тихо спрашиваю я, уведя брата в самый дальний угол своих покоев.

Кипящая аура Джирташ все еще витает в воздухе, и я не хочу, чтобы она нас подслушала.

– Как ты себя чувствуешь? Они сказали, ты упала в обморок сразу после того, как спустилась с Аратьи. Я… – Его голос срывается. – Мне даже не позволили тебя навестить! А сколько лекарей приезжали и уезжали из Гханатукха! Боги, ты бы это видела, Бинса!

– Я поправилась, как ты уже мог заметить. – Я раскидываю руки, призывая его в свои объятия. – Тебе не стоит обо мне беспокоиться.

– Это все из-за магии Рашматун? Но так не должно быть. Она же богиня! Ее магия не должна лишать тебя сил.

Это определенно похоже на магию крови, думает Икта.

– Просто я еще не привыкла к ее магии, – поспешно отвечаю я и, шагнув к брату, беру его за руку.

Краски в моей комнате внезапно тускнеют, зрение как будто сужается само по себе, для того лишь, чтобы уступить место другим цветам. Предо мной предстает искусно вырезанная, хоть и непритязательная мебель в особняке Крейды Гопала. Я вытягиваюсь, становясь сильнее и шире в плечах; коса больше не отягощает спину.

Передо мной на коленях стоит фигура в грязно-желтой курте. Она падает навзничь, грудь сотрясает сильный кашель. Когда кашель стихает, женщина убирает руки ото рта, и на ладонях у нее темно-алые брызги.

Меня охватывает ужас. «Мама!» – кричу я, и детский голос срывается в хрип.

Я бросаюсь к ней.

Она поднимает голову и смотрит на меня.

Это Кавита.

«Мама, почему это происходит?» – спрашиваю я, еле удерживая слезы. Сердце сжимается, когда я вижу ее такой: слабой, сломленной, уязвимой, когда мир готов поглотить ее в единый миг.

«Все хорошо, мальчик мой. – Она улыбается, протягивает руку, чтобы погладить меня по голове, но тут же отдергивает, вспоминая, что рука в крови. – Это цена, которую я плачу, чтобы мы жили лучше».

«Я этого не хочу! – Я рыдаю, обнимая ее. – Ты стала такой слабой после того, как мы переехали. Я не хочу видеть тебя такой. Мама. Пожалуйста. Я буду усердно трудиться и заработаю нам на пропитание. Ты не должна этого делать».

«Я уже заключила договор с демоном, – говорит она тихо. – И теперь мне придется его выполнять».

У меня щиплет глаза.

«А ты не можешь его расторгнуть? – умоляю я. – Это не стоит твоей жизни».

«Все будет хорошо, Саран. – Она поднимается с пола, поэтому мне приходится ослабить хватку. Берет меня за подбородок, одаривая нежной, ласковой улыбкой, какой улыбается, когда поет мне колыбельную. – Просто обещай мне, что будешь заботиться о Бинсе. Будь хорошим мальчиком и помоги мне. Обещаешь?»

Я думаю о младшей сестре, маленькой даже для своего возраста. О том, как, нашкодив, она вечно прячется у меня за спиной; о том, как вплетает цветы в мое ожерелье. Думаю о ее улыбке, когда она радуется, о невинном ликовании, которое излучает ее лицо.

Я думаю о том, что, возможно, матери недолго осталось и сестре предстоит расти без нее.

«Обещаю», – шепчу я, и слеза скатывается по щеке.

Сцена резко обрывается. Я снова в моей комнате в Гханатукхе. Я спотыкаюсь, как будто меня ударили по голове.

Икта подхватывает меня за руки.

– Ты все еще очень слаба. Тебе нужен лекарь?

Я отстраняю его руки и качаю головой.

– Нет-нет, все хорошо, – говорю я, подавляя дрожь в голосе.

Что это было? – спрашиваю я Илама.

Ты проскользнула в разум брата, самодовольно отвечает демон. Поздравляю. Это доказывает вашу духовную связь. И это первый шаг к тому, чтобы манипулировать его сознанием.

Изумленная, я смотрю в пространство перед собой. Такое ощущение, будто мою голову окунули в таз с ледяной водой и тут же полили горячей подливкой. Я поднимаю руку и осматриваю ладонь, просто хочу убедиться в том, что это мои пальцы, не такие тонкие и длинные, как у брата.

– Я приведу кого-нибудь, – говорит Икта, делая несколько шагов к двери.

– Нет. Стой. Со мной все хорошо, – уверяю я его. – Я не хочу больше никого беспокоить.

Брат озабоченно хмурит брови:

– Хорошо, Бинса.

Внутри у меня все трясется. Если я захочу манипулировать чьим-то сознанием, я должна с ним сблизиться. Что за извращенная логика! Неудивительно, что большинство шаманов крови постепенно теряют рассудок. Им приходится калечить собственное сердце и убеждать себя, что причинять боль тем, кого любишь, – это нормально.

А разве ты не проделываешь это все время? – цедит Илам.

С Иктой?

Икта вздыхает про себя.

Когда же она поймет, что больше не может испытывать себя на прочность, не объясняя мне, что происходит?

Не знай я его, сказала бы, что Икта в разладе с самим собой.

Поначалу мне становится страшно. Но затем я вспоминаю, как он не мог смириться с моим решением остаться Ракхти. Вспоминаю легкость, с которой он, хоть и против воли, согласился помочь, лишь бы я не плакала.

Причиняю ли я боль Икте, скрывая от него правду?

Нет, это все из-за Кавиты. Он обещал ей за мной присмотреть. Я заглянула в его память – и стала им. Обманом Кавита заставила Икту посвятить свою жизнь мне, и это не изменилось, даже когда она бросила его и он был волен разорвать все связи с семьей. И он ничего не заподозрил бы, если мать наложила на него чары.

Выходит, так и было?

Разве я не говорила, что всегда буду с тобой? – звучит ее голос у меня в голове.

Даже после стольких лет Кавита продолжает вносить в нашу жизнь хаос, отказываясь упокоиться.

– Бинса? Ты здесь? – Икта стучит по моей голове.

Я отталкиваю его руку.

– А где мне еще быть? – фыркаю я.

Если он играет со мной, значит простил.

– Я решил, что Рашматун украла твою душу.

Заметив кислое выражение моего лица, он говорит:

– Извини.

– Все хорошо.

Я прислоняюсь к стене. Так тяжело стоять на ногах. Как бы не свалиться в обморок.

Вот и мама тогда сказала, что все хорошо, думает Икта.

Я не уверена, что готова выслушивать его мысли по этому поводу, поэтому решаю сменить тему:

– Ты проверил кусты рододендрона?

Моргнув, Икта говорит:

– Проверил. По ночам вокруг постоянно бродит Нудин. Но как-то раз, когда он ушел, я покопался под кустами и нашел мертвых коз – думаю, их туши сохранились благодаря магии.

Ничего удивительного; его слова лишь подтверждают мои подозрения. Жрецы воспользовались длительной засухой, чтобы связать падающих коз с Пророчеством Гиркхи. Но почему именно Нудин продолжает следить за кустами рододендрона? Отец поручил ему или он делает это по собственной воле?

Я грызу большой палец. Нудин испугался, что о явлении Рашматун доложат Харуну, и его охватила неподдельная ярость при мысли, что именно его отец впустил в храм Нали. И все же он наверняка причастен к истории с падающими козами. Это искренняя вера в отца или чувство долга?

Хотелось бы знать, как далеко простирается преданность Нудина.

– Возможно, все ответы хранится у Чандри, – размышляю я вслух. – Есть новости от Керана?

– Он заглянет завтра, – отвечает Икта. – Керан не потрудился поделиться со мной своими находками. Думаю, хочет сохранить эти сведения для тебя.

– Чтобы вытрясти у меня побольше деньжат?

Мы оба усмехаемся, и на мгновение я могу вообразить, что провела с братом всю жизнь.

– Где и когда мне его ждать?

– Ты же его знаешь. Он сам тебя найдет. Как всегда.

– Словно по волшебству, – рассеянно замечаю я.

Я цепенею, когда эти слова слетают с губ. Как утверждает Нали, некоторые деннарцы владеют хадоном. Не уверена, что Керан среди них, но то, как он входит и выходит из храма, как подбирает место и время для появления…

– Как Керан это делает? Как выведывает секреты? – выпаливаю я. – Как узнал, что Асахар ходит в игорный дом, а Ларвит приставал к служанке и после дал ей денег, чтобы не проболталась?

– Все это сплетни, – бормочет Икта.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы наши люди обсуждали эти непотребства? Стань они общим достоянием, все в Аритсье только о них и говорили бы.

– Некоторые слухи подтвердились, – возражает Икта. – Служанку, обвинявшую Ларвита, спустя два дня нашли мертвой в ее комнате. Нет ничего невозможного в том, чтобы раздобыть чужие секреты.

– Но это храмовые секреты. О них не должны знать посторонние. А Керан знает. Как думаешь, откуда у него такие точные сведения?

– Осведомители? – предполагает брат.

– Возможно. Или… в рукаве у него припасено кое-что поинтереснее.

Сплетаю за спиной пальцы и отворачиваюсь к окну, наблюдая, как серая дымка заволакивает Бакхтин.

– Нали умеет пользоваться деннарской магией – хадоном. Эти утром она меня излечила. Но в Аритсье эта магия хранится в строжайшем секрете; лишь те, кто владеет хадоном, и Совет шаманов знают о ее существовании.

Брови Икты складываются в замысловатую линию, когда он пытается сам сопоставить факты.

– Если подумать, его орел всегда находил меня, даже в Хирлвате. Я считал, что это существо обладает высокой чувствительностью, но почему бы не предположить, что всему виной магия? – бормочет Икта. – Хорошо, допустим, Керан владеет хадоном. Это важно?

– Важно, потому что хадоном владеет Нали, а у Нали и Медхи была сестра, погибшая во время Кровавой бойни, – сухо отвечаю я.

Икта потрясен.

– Так ты считаешь…

– Я думаю, есть причина, по которой Нали отправили в храм вместо матери, и это связано с ее погибшей сестрой и ее хадоном.

Икта усваивает информацию; я чувствую, как шестеренки в его мозгу поворачиваются, становясь на место.

– Я знаю их отца, – бормочет он. – Ранджит Янкаран, выдающийся философ. Только он давно отошел от дел.

– Ты знал, что у него две жены?

– О личной жизни преподавателей обычно не распространяются. – Облегчение разливается по жилам брата; Икта рад, что я с ним откровенна. – Неплохо бы побольше узнать про хадон, если тебе нужны сведения о его семье. А что будем делать с Кераном?

– Приготовь для него двести гуриси.

У брата отвисает челюсть.

– Двести? Ты с ума сошла? – выдыхает он. – Это годовое жалование стражника!

Мои губы изгибаются в тонкой улыбке.

– О, за это не волнуйся. Я заставлю его отработать все до последней монеты.