Я погружаюсь в долгий душный сон. Мелькают обрывки полузабытых воспоминаний. Мы с Сараном бежим по улицам Дхаруна. Мама негодует из-за долгов, которые оставил отец после смерти. В тот день, когда она заключила договор с демоном посреди нашего обветшалого дома, его крошечная павлинья фигурка казалась удивительной и зловещей.

Затем моя голова оказывается у матери на коленях, и она нежно гладит мои волосы. Комнатка у нас совсем крошечная, но ее грубые глиняные стены – единственный дом, который мы знаем. Тощий мальчик сидит в углу на корточках и тычет палкой в огонь внутри самодельной печи. В воздухе звучит странная меланхоличная колыбельная, в которой сквозит беспокойство.

– А когда сбудется Пророчество Гиркхи, мама? – спрашиваю я.

– Никто не знает, – отвечает она. Колыбельная продолжает звучать у меня в ушах. – Шаманы и провидцы много раз пытались предсказать, когда Пророчество сбудется. Но никому не удалось раскрыть его тайну.

– А Рашматун ее разгадает?

Она смеется:

– Конечно. Рашматун – богиня мудрости, и ей ведомо все на свете. Вот почему ты должна стать Ракхти, Бинса. И тогда она ответит на все твои вопросы.

Я прикусываю нижнюю губу:

– А что, если Рашматун меня не выберет, мама?

Ее рука тяжелеет.

– Ты станешь Ракхти, Бинса. – Тон ее мягок, но в словах сквозит уверенность, не оставляющая места неповиновению. – А я за тобой пригляжу.

Я оборачиваюсь. Лицо матери почти скрыто тенями, но слабый свет озаряет ее черты, некогда гордые и прекрасные, теперь слишком угловатые, чтобы считаться красивыми.

С тех пор как умер отец, она изнуряет себя работой, и мое сердце сжимается от жалости.

– Я помогу тебе, мама, – говорю я. – И я всегда буду тебя слушаться.

Ее прикосновение снова становится нежным и мягким.

– Хорошая девочка.

Видение рассеивается. Я переношусь в дом Крейды Гопала. Крейда – кишари низшего ранга, рожденный в некогда прославленной семье советников. Они уверяют, что ведут род от Гупхалона, пятого Прародителя и бога удачи. Семья Гопалов пользовалась большим уважением, пока несколько десятилетий назад один из ее членов не оказался замешан в подкупе; теперь в сравнении с прежней роскошью их жизнь довольно скромна. Впрочем, для меня дом Гопалов – настоящий дворец.

Я бреду по коридору. Жар обжигает кожу, запах ревущих печей наполняет ноздри. Я смотрю на маму, стоящую у порога, и наблюдаю, как верховный повар честит Кавиту, что она снова испортила еду. Поджав губы, Кавита кипит от злости, но виду не подает. Главный повар швыряет в нее миску с подливкой. Она вздрагивает, но остается безмолвной.

– Только богам известно, почему наш хозяин тебя нанял, – рявкает верховный повар. – Ни убираться, ни готовить, ни шить ты не умеешь. Что ты за женщина такая? Неудивительно, что твой муж помер – решил небось, что лучше до срока оставить этот мир, чем до конца жизни быть привязанным к такой негодной бабе, как ты!

Кавита дрожит. Но ни издает ни звука.

В мгновение ока мы переносимся в нашу новую комнату. В отличие от нашего прежнего жилища, здесь нет никаких трещин в стенах, а мебель хоть и простая, но прочная.

Кавита расчесывает мои волосы, распутывая узелки, прежде чем заплести замысловатую косу.

– Мама, зачем мы здесь? – спрашиваю я.

– Потому что должны выжить, – тихо отвечает она. – Потому что нам нужен кишари.

– Зачем, мама?

– Только кишари может выставить тебя на следующий отбор Ракхти.

Я хмурюсь:

– Но я не его дочь.

Кавита дергает меня за косу; у меня вырывается вскрик.

– Тихо, – шепчет она. – Разве ты не обещала мне помогать? Сказала, что всегда будешь меня слушаться. Так послушайся сейчас, Бинса.

Я надуваю щеки. Затем вспоминаю, как мать унижали на кухне. Слуги шепотом называли ее дешевкой из Дхаруна, которая не заслуживает того, чтобы ее нога переступала порог этого дома. Я должна помогать маме. Потому я киваю.

Мой простой даура-сурувал сменила богато расшитая джама с пышной и тяжелой юбкой. Я больше не в каморке для слуг. Я в просторной комнате, которая больше, чем весь наш дом в Дхаруне. Ее украшает роскошная мебель и изысканные ковры.

Передо мной стоит Кавита. Она округлилась, кожа как будто светится изнутри. Губы накрашены красным, они пухлые и сочные, словно алые рододендроны.

В комнате вместе с нами мальчик лет двенадцати. Мой брат. Он жмется в сторонке, словно привык держаться в тени. Его лицо прекрасно и выразительно – лицо Кавиты, только мужское.

– Бинса, ты знаешь, что делать, – говорит Кавита.

В руках у нее появляется клетка, в ней воет кот со связанными лапами. Она ставит клетку, вынимает кота и кладет к моим ногам. Я смотрю на зверя, покрытого черным мехом, зверя с отвратительными желтыми глазами.

– Бинса, – повторяет Кавита.

Я поднимаю глаза. Она сует мне рукоять кукри. Я осторожно беру кинжал. Он тяжелее, чем кажется, и я едва его не роняю.

Руки дрожат. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Заношу над кошкой кинжал, целясь в горло.

Сделай это, говорю я себе. Ради мамы.

Саран бросается вперед и вырывает кинжал их моих рук. Затем разворачивается и смотрит на Кавиту, дыша яростью.

– Хватит! – кричит он. – Неужели ты не видишь, что она не хочет этого делать? Что она плачет?

Я плачу. Слезы ручьями текут по моим щекам.

Кавита высокомерно усмехается, словно ей нетерпимо даже его присутствие.

– Да что ты понимаешь? Она предназначена для великих дел, Саран. Свершений, которых тебе вовек не достичь. Не забывай, ты здесь только потому, что она тебя любит.

– А ты не забывай, что тебе удалось выйти за Крейду Гопала только потому, что я сумел посеять недоверие между ним и его женой, – мрачно замечает Саран.

– Потому что я тебе велела, – фыркает она. – Ты ничего не знаешь, глупый мальчишка. А ну, отойди в сторону.

– Не отойду, – огрызается он, становясь между мной и Кавитой. – Чего тебе недостает? Ты вышла за кишари. Больше никто тебя не чурается. Тебе все мало?

– Наши с Бинсой стремления простираются дальше Бакхтина, – отвечает Кавита, блестя глазами. Они теперь почти красного цвета. – Куда дальше, чем могут вообразить подобные тебе червяки.

Саран отшатывается, явно уязвленный ее словами, но не уходит.

– Я ведь тоже твой ребенок, разве нет? Я просто хочу, чтобы мы были счастливы!

– Слюнтяй. Глупец. Весь в отца. – Кавита вздыхает, как будто ей надоели эти детские игры. – Отойди. Или…

– Что «или»?

Она бьет его тыльной стороной ладони. Нечеловеческая сила ее удара отбрасывает брата через всю комнату и швыряет об стену.

– Саран! – ору я.

Он сползает по стене, взгляд затуманен. Кровь просачивается сквозь курту, собираясь лужицей на полу. Саран открывает рот, но оттуда не вырывается ни звука. Кавита подходит к нему. Вместо того чтобы осмотреть рану, она выхватывает кукри из его руки и неторопливо возвращается ко мне.

– Если хочешь, чтобы я его вылечила, давай, – велит мне Кавита, шевеля пальцами, вокруг которых вьется фиолетовый дымок.

Подавляя рыдание, я беру у нее кинжал. Я должна помочь Сарану. Я должна помочь маме.

Я склоняюсь над котом.

Откуда-то издали меня зовут по имени. Бинса, Бинса, Бинса. Мое первое побуждение – заглушить голос и снова заснуть. Я так смертельно устала. Почему они не дадут мне поспать еще немного?

Голос все громче, все настойчивее. Мой разум выныривает из жидкой грязи; веки трепещут и поднимаются. Я смотрю в потолок своей комнаты, углы которой – вопреки всем усилиям Джирташ – затянуты паутиной.

Моргаю. Глаза увлажняются.

– Очнулась! Слава Литхари! – Надо мной смутно маячит Джирташ. Неужели я проспала так долго, что она помянула богиню бедствий и исцеления? – Бинса, у тебя что-то болит? Почему ты плачешь?

Почему я плачу? Что-то стряслось, пока я спала? Кавита снова меня мучила?

Да, это связано с Кавитой. Я пытаюсь вспомнить, что именно случилось… Какая-то часть сознания не дает мне продвинуться дальше, но останавливаюсь я сама.

Мотаю головой, шею сводит. Кости ломит. Я пытаюсь подвигаться. Больно даже пошевелить пальцем, поэтому я замираю, словно замерзшее озеро. Я открываю рот, хочу спросить, что произошло, но из горла вырывается протяжный стон.

– Я еще не закончила, – раздается другой голос, хриплый, но успокаивающий, словно звук заходящего солнца. – Ее внутренности все еще кровоточат.

– Так поторопись, – говорит низкий и властный голос.

– С исцелением нельзя спешить. Я просто помогаю ей восстановиться.

Только сейчас я замечаю, что из моего живота изливается глубокое тепло. Оно успокаивает, как женский голос, бальзам, способный исцелить любую рану. Внезапно я замечаю, что лежу не на кровати – подо мной тканый половик.

Тепло разливается по рукам и ногам, возвращая их к жизни. Я сгибаю запястье и поднимаю руку, растопырив пальцы и вглядываясь в потолок через щель между ними.

– Что случилось? – хриплю я.

Рука безвольно падает на пол.

– Ты три дня была без сознания, – отвечает низкий голос. Харун? Но у него другой тембр. – Лекари не смогли помочь тебе, твое состояние ухудшалось, и тогда она предложила свои услуги.

Я моргаю, медленно переводя взгляд на фигуру, которая стоит передо мной на коленях. Это Нали, ее темные волосы стянуты в тугой узел на затылке. На лбу у нее блестят капельки пота, но она не стирает их, продолжая держать руки над моим животом.

Ее ладони излучают слабое голубое свечение. Я испуганно дергаюсь.

От резкого движения мышцы стягивает, и я снова падаю на спину. Изо рта вырывается сдавленный крик.

– Что ты с ней сделала? – вопрошает резкий голос.

Я уже могу сфокусировать зрение и теперь вижу, что это Нудин. Немудрено, что голос показался мне знакомым. Что он здесь делает? Интересно, где Харун?

– Она перенапрягла мышцы, – говорит Нали. – Ее тело еще не готово двигаться.

– Бинса, приляг, – говорит Джирташ.

Что бы ни делала Нали, это восстанавливает мое израненное тело. Мои чувства возвращаются. Я слышу прерывистое дыхание Джирташ, недовольное бормотание Нудина. Подо мной мягкий ковер, сотканный умелой верной рукой. Дождь барабанит по стенам, и его едва уловимый ритм убаюкивает.

Дождь…

Меня охватывает восторг. Я справилась. Вызвала дождь над Бакхтином.

Отчего тогда Джирташ и Нудин такие мрачные?

– Ну вот, теперь можешь встать, моя Ракхти, – говорит Нали.

Она поддерживает меня под спину, помогая сесть ровно. Кости скрипят, но я больше не морщусь от боли.

Я оглядываюсь. Вокруг ковра мелом очерчен круг с какими-то непонятными символами.

Буквы отдаленно напоминают странные деннарские письмена с широкими пересекающимися штрихами, кругами и квадратами.

Рядом со мной только Джирташ, Нали и Нудин.

Небо за окном затянуто серостью, и я не могу понять, какое сейчас время суток.

– Кто-нибудь может объяснить мне, что это такое? – Я указываю на круг.

– Это хадон, или деннарская магия, – отвечает Нали. – Древнее искусство, которому тысячи лет…

– Мы позволили ей применить деннарскую магию только потому, что за нее вступилась Шира-Ракхти, – перебивает Нудин. – Пожалуйста, прости нас, моя Ракхти. Мы не разрешили бы ей, не будь обстоятельства такими отчаянными.

– Лекари заявили, что ты не поправишься, если только они не пришлют шамана из столицы, – поясняет Джирташ. – Но на это ушла бы неделя, а к тому времени…

– …я была бы мертва, – заканчиваю я за нее.

Первоначально возбуждение, которое я испытала при звуке дождя, сменяется тоской.

Я смотрю на свои руки, вспоминая, как разложение распространялось по ним, словно лесной пожар. Что бы сделал со мной Илам, если бы я умерла? Свою часть сделки он выполнил; в договоре не сказано, что к концу его манипуляций я должна быть жива.

Зная об этом, я по глупости взобралась на гору, движимая желанием во что бы то ни стало сохранить свое положение.

Стоило оно того? Не знаю. Готова ли я пожертвовать ради этого жизнью? Конечно нет.

И тем не менее.

Пальцы сжимаются в кулаки. Что сделано, то сделано. Главное, я все-таки вызвала дождь, как обещала.

Илам?

Он потягивается, словно только что проснулся.

Я тут.

Мне не следует искать утешения в присутствии демона, но я его нахожу.

Я качаю головой.

– Почему я никогда не слышала о хадоне? – спрашиваю я Нали. – Он разрешен в Аритсье?

– Исключительно в медицинских целях, моя Ракхти. Мы община деннарцев, перебравшихся сюда после гражданской войны. Некоторые из нас владеют древней магией. – Она не отрывает глаз от пола. – Однако это держится в секрете от широкой публики. Все деннарцы, которые официально зарегистрированы, при переписи должны заявлять, обладают ли магией, чтобы Совет шаманов за ними следил. И хотя нам не запрещено ее использовать, делать это следует только в исключительных случаях.

Я хмурю брови. Она не объяснила, почему от аритсийцев скрывают существование хадона; а то, что я не могу прочесть ее мысли, положение не улучшает. Совет – конгрегация официальных аритсийских шаманов, вероятно, весьма успешно ведет дела, раз способен хранить тайны, о которых даже я не догадываюсь.

Раньше я не хотела привлекать их внимание, опасаясь, что они распознают во мне шамана крови. К счастью, Совет никак не связан с Ракхтами.

Интересно, знал ли Керан о хадоне? Конечно, знал. Он родился и вырос в Деннарской империи. Тогда почему скрыл это от меня?

– Должно быть, ты опытный шаман, – снова обращаюсь я к Нали, – если сумела вернуть меня с того света.

– О… в этом не было ничего особенного, моя Ракхти.

– Моя Ракхти, – встревает Нудин, – если тебе ничего больше от нее не нужно, может ли она уйти?

Его неодобрение столь же очевидно, как проливной дождь. Ненадолго я заглядываю в его мысли. Он зол на Нали. Злится, что семья скрыла ее существование. Злится на Харуна, допустившего Медху Янкаран к отбору Ракхти. На Харуна, за гору гуриси закрывшего глаза на то, что одна из дочерей семейства Янкаран стала жертвой Кровавой бойни.

Мое тело пронизывает озноб. Семья Янкаран потеряла дочь?

«Это были любимые цветы моей сестры», – сказала Медха о рододендронах.

– Прошу простить меня, моя Ракхти, – отрывисто говорит Нали. Я перевожу взгляд на нее. – И, пожалуйста, почаще гуляй. Это поможет тебе быстрее восстановиться.

Затем она уходит. Джирташ кудахчет, хлопоча надо мной и помогая мне сесть на стул. Нудин бесстрастно наблюдает за нами из угла.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Они знали. С самого начала знали, что семья Янкаран не должна отправлять свою дочь на отбор, что Нали и Медхе не следует здесь находиться.

Харун и Нудин знали, что у Янкаранов была дочь, которая участвовала в том же отборе, что и я.

Я делаю глубокие вдохи, пытаясь успокоиться.

Никто не ведает о том, что случилось в тот день, кроме меня и Чандри. И уже десять лет об этой истории ни слуху ни духу.

Моя тайна в безопасности. Пока.

– Последние три дня шел дождь, Бинса. – Джирташ отрывает меня от моих размышлений. Она улыбается мне. – Рашматун за нами приглядывает.

Мне требуется некоторое время, чтобы вернуться в настоящее.

– Где Харун и Медха? – спрашиваю я.

Джирташ и Нудин переглядываются.

– Где они? – повторяю я.

– Тхиравинда Харун с Шира-Ракхти Медхой в Паруватаре, – отвечает Нудин.

– В молитвенной зале? – Я поднимаю бровь. – Зачем?

– Тхиравинда Харун решил подготовить ее к тому, чтобы занять твое место, если ты не выживешь.

Ярость пульсирует в моих жилах. Я сдерживаю гнев, уговариваю себя подождать и нанести удар в подходящий момент. Если я хочу победить в игре, которую затеял Харун, я должна правильно разыграть свои карты, понимая, когда следует быть смелой, а когда осторожной.

Сейчас время быть смелой.

Я склоняю голову с удрученным видом.

Илам, дай мне свою силу.

Моя сила в твоем распоряжении, Бинса.

Джирташ делает ко мне осторожный шаг, руки неуверенно движутся в воздухе.

– Моя Ракхти?

Я резко распрямляюсь. Осанка гордая, непоколебимая, голова и подбородок вздернуты. Я не намерена скрывать яростный блеск в глазах. Магия Илама течет сквозь меня. Я молюсь, чтобы кожа не сморщилась от его силы.

– Я не Ракхти, – молвлю я, голос звучит низко и гулко.