Три дня спустя в храме царит невиданная суета. Вместо того чтобы сопроводить меня в зал для омовения ради призыва Рашматун, меня облачают в бледно-желтую джаму, подол которой расшит золотом. Служанки одевают меня с особой почтительностью; Джирташ со стоическим выражением заплетает и закалывает волосы на макушке. Нали держится в стороне после недвусмысленного указания Джирташ ко мне не притрагиваться.

Сегодня я должна буду вызвать дождь.

В паланкине я еду в одиночестве; Медха в составе небольшой процессии шагает рядом. Мы направляемся к лагерю у подножия хребта Яборун. Оттуда я в одиночку совершу восхождение.

Харун высказал Рашматун сомнения, сможет ли ее хрупкий сосуд пережить восхождение без сопровождающих? Рашматун заставила его умолкнуть, ответив вопросом на вопрос: если она не в состоянии защитить собственный сосуд, что говорить об остальных?

Сказать по правде, я должна быть одна, чтобы Илам без помех применил свою силу.

Размеренная поступь носильщиков паланкина замедляется по мере того, как ровная земля уступает место немощеной каменистой тропе. Чтобы не нарушать синхронность, каждый шаг требует от них дополнительных усилий. Сейчас разгар лета, но пронизывающий ветер с гор щиплет мне щеки.

Спустя полчаса мы прибываем в лагерь. Я выхожу из паланкина, и мои босые ноги находят твердую колючую опору. Я восхищаюсь открывшимся горным пейзажем. Кажется, что самые высокие пики пронзают небо, а их верхушки сверкают белизной, несмотря на палящее солнце. Историки утверждают, что до того, как Прародители явились смертным, аритсийцы поклонялись природе. Нетрудно понять почему.

Я оборачиваюсь к процессии. Ее не сравнить с огромной толпой, что шла за мной по улицам Бакхтина в день отбора. Только борувиндам – самым высокопоставленным жрецам храма – и Медхе разрешено меня сопровождать.

– Ну, это, – я изображаю косноязычную девушку, – я пойду.

Она же не могла узнать? Иначе откуда такая самоуверенность? Внезапно я слышу мысли Нудина. Лицо у него каменное, словно гора. Ничего, скоро я все выясню.

Интересно, что он имеет в виду?

– Да благословит Рашматун твое путешествие, – говорит Харун.

Жрецы дружно сжимают ладони и бормочут заклинания. Их пение замирает на звучной ноте. Воздух меняется, его температура растет. Тепло невидимым покровом окутывает меня, словно вторая кожа. Желтый сапфир на шее нагревается. Я вспоминаю, что так бывает всегда, когда жрецы пускают в ход свою магию.

– Жрецы Гханатукха желают тебе всего наилучшего, Бинса, – говорит Харун. – Да сопутствует Рашматун удача ради блага Бакхтина.

Надеюсь, подъем ее не убьет. Это единственная мысль в тишине его разума – и она резко выбивается из возбужденных мыслей жрецов вокруг Харуна.

Интересно, жрецы участвуют в его заговоре или все они – ничего не подозревающие безвольные пешки? А впрочем, роли это не играет; если они замешаны в падении коз, подстроенном Харуном, они причастны к убийствам нескольких невинных людей.

А что еще важнее, причастны к заговору против меня.

Я киваю и улыбаюсь Харуну. Затем разворачиваюсь и начинаю восхождение.

Все тело горит, а легким не хватает воздуха. Мой темп сильно замедлился, хотя я знаю, что поднимаюсь не более пяти минут. Я продолжаю идти вперед, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между мной и процессией.

Скройся с глаз долой, шипит Илам. Учитывая, как ты плетешься, пройдет год, прежде чем мы достигнем вершины.

Легко тебе говорить, возражаю я, а сама тем временем, пыхтя и задыхаясь, прячусь за большим валуном. Заметно похолодало, но мое тело покрыто испариной. Я хочу снять чары, которые наложили жрецы. Чары защищают от холода, но одновременно мешают дышать.

Хватит канителиться, рявкает Илам. Нечего тратить время впустую.

Он поглощает мой разум.

Темный дым начинает валить из моего тела, адреналин разливается по рукам и ногам. Моя сила необузданна, словно дикая лошадь, что скачет по бескрайним равнинам. Инстинктивно я знаю, что могу в один прыжок взобраться на вершину горы Аратья. И наверняка сумею пешком обежать всю Аритсью.

Но мое тело больше мне не принадлежит.

Смех срывается с моих уст – смех Илама. Руки и ноги трещат от неудержимой магии, словно в огне. В голове вспыхивает образ: Кавита хихикает над искалеченным телом, руки в крови, красный огонь в глазах, а вокруг стелется черный дым.

Страх сжимает мое сердце – страх перед магией крови, перед тем, на что она способна и во что превращает шамана.

И все же меня охватывает дрожь возбуждения.

– Ты готова? – спрашивает Илам моим голосом.

Да, отвечаю я.

Он обращает свою магию в обжигающий жар, который вспыхивает у меня внутри. Тело недостаточно сильное, оно не выдержит его магии. Рано или поздно тело само распадется на куски и вспыхнет пламенем.

Нет, этого не случится. Илам управляет своей силой. Он раздвигает границы моих возможностей, но в последний момент останавливается, чтобы не убить меня.

Странное чувство комфорта охватывает меня, когда Илам приседает и взмывает к небу.

Ветер ревет в ушах. Холодный горный воздух пронизывает тело до костей, но я ничего не ощущаю. Невесомая, я взмываю ввысь; над головой парит орел, и я пытаюсь его не задеть. Мир лежит у меня под ногами, и все, что в нем происходит – люди, их жизни, их неизбежные споры, – все это так незначительно. Отсюда они – ничто.

У меня вырывается смешок, звук уносится ветром и развеивается в атмосфере.

Спустя мгновение я понимаю, что смеется не Илам – смеюсь я сама.

Мы направляемся к Ллаону, заброшенной тюрьме, которую закрыли во время правления Чандри. Там содержались самые опасные преступники. Убийцы, изменники – те, кто разорвал все связи с обществом. Если когда-нибудь меня осудят за мои преступления, люди могут потребовать открытия Ллаона, чтобы бросить меня туда.

Сама тюрьма представляет собой скопление грубых зданий, высеченных в склоне горы на полпути в вершине. Тем не менее она может считаться одним из самых выдающихся архитектурных достижений Бакхтина; многочисленные отверстия, проделанные в склоне горы, переходят в туннели, которые идут вглубь горы. Плато покрыто тонким слоем снега, что придает пейзажу ощущение нереальности. Я восхитилась бы им, не знай я истории, которая за всем этим стоит.

Мы отворачиваемся от Ллаона и смотрим в открытое небо. Как странно, что мы с Иламом движемся как одно целое. Хоть он и завладел моим телом, я тоже могу управлять своими движениями. Все это время я боялась магии крови. Опасалась ее побочных эффектов, безумия, что постепенно овладевает шаманами, и того, как дорого это обходится тем, кто их окружает.

Но сейчас я понимаю опьянение Кавиты собственной силой.

Отсюда я вижу все.

Процессию, которая ждет меня в лагере над Гханатукхом, храм, чьи красно-золотые крыши переливаются на солнце, словно драконья чешуя. Я вижу мой город, дома лепятся друг к другу, словно пчелиные соты. Вижу котловину, в которой лежит город, острые зубцы, окружающие здания, реки, петляющие вдоль городских артерий, прежде чем влиться в озеро Минья на юге.

Это угол зрения божества, воспарившего высоко над миром.

Илам поднимает наши руки. Его сила снова наполняет меня.

Фиолетовый дымок вьется между моих пальцев.

– А сейчас, – говорит он, – мы станем богами.

Мой пульс учащается. Дым поднимается в небо, приманивая облака. Я стою над Бакхтином, и сила Илама струится по моим жилам. Наконец-то.

Я собираюсь использовать магию крови, чтобы вызвать дождь.

После этого пути назад нет. Нет места ни раскаянию, ни сожалению.

– Бинса, что бы ни случилось, – произносит Илам, словно отвечая на путаницу мыслей, захлестнувших меня, – знай, это твой выбор.

Все так. Это мой выбор. Я решила усидеть на Алом троне столько, сколько смогу. Я решила убить Гуррехмата и Яхадин.

Я решила стать богиней.

– И что бы ни случилось, – добавляет Илам, – не поддавайся боли.

Какой боли, хочу я спросить.

Волна огня захлестывает меня прежде, чем я успеваю задать вопрос.

Из глотки вырывается сдавленный вопль. Слезы сами катятся по моему лицу, когда чистая дистиллированная боль сжимает мои внутренности. Агония, которую я испытала, когда заключила контракт с Иламом, – ничто в сравнении с этим. Кожа на кончиках пальцев начинает шелушиться, чернеть и трескаться. Гниль ползет по ладоням и рукам с ужасающей скоростью. Та самая, что убила девочек во время Кровавой бойни.

Гниль, вызванная магией крови.

Пожалуйста, думаю я. Прекрати!

Вместо этого Илам поддает жару.

Медленно, но верно разум погружается в бездну, где боль притупляется. И все же магия, что течет сквозь меня, неумолима и безжалостна, она отказывается ослаблять хватку, поднимаясь все выше и выше.

И вдруг я это чувствую – так же отчетливо, как Илам. Спутанные нити нашей магии за что-то цепляются, сматывая и сплетая это что-то воедино.

Кажется, это тучи. Или просто капли воды.

Илам протягивает руки и тянет на себя, словно рыбак, выбирающий сети. Сквозь огонь, который тлеет в моем сознании, я ощущаю, как его магия становится плотнее и туже, словно ковер, что ткется из миллионов разных нитей. Он щупает нити, выхватывая случайные и пытаясь связать их вместе. По мере того как увеличивается ковер, растет и боль, терзающая мое тело.

Терпи, говорю я себе, даже когда ярко-алая кровь начинается струиться сквозь шелушащуюся кожу. Терпи, даже если твое тело рассыплется в прах.

А оно непременно рассыплется в прах, если Илам в ближайшее время не закончит.

Его сила – а теперь и моя – заставляет меня похолодеть.

Помоги мне подчинить облака нашей воле, говорит он. Если не хочешь умереть прямо здесь.

Меня охватывает решимость. Не знаю как, но я помогу Иламу найти и сплести нити в замысловатые петли.

– Слушайте мой приказ, – говорю я тучам, вкладывая в эти слова всю свою волю, как будто они способны услышать и подчиниться.

– Придите ко мне, – взываю я к тучам. – Повинуйтесь своей богине.

И они повинуются.

Илам в последний раз разжигает пламя. Я ору, когда гниль поднимается по рукам.

Это тот толчок, который необходим, чтобы закрепить все стежки. Илам отзывает магию так же быстро, как выпустил.

У меня подгибаются колени.

Морозный горный воздух пронизывает до мозга костей.

Теплый плащ, который набросили мне на плечи жрецы, немного помогает, но он неспособен спасти от холода. Я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух и корчась от боли, механически сворачиваюсь клубком в попытке защититься от коварной горной погоды. Меня одолевает кашель. Что-то течет изо рта. На снегу подо мной расплываются алые пятна.

Илам, плачу я от ужаса.

Заходи внутрь тюрьмы. Тебе нужно отдохнуть, прежде чем мы пойдем вниз.

Преодолевая сопротивление мышц, я заползаю в ближайшее здание, проскальзываю в арку и приваливаюсь к стене, а ветер пронизывает голову насквозь.

Кашель не утихает, изо рта хлещет кровь.

Я сильно переоценил возможности твоего тела, замечает Илам.

Разве ты не можешь просто меня вылечить?

Я уже вылечил. Посмотри на свои руки.

Так и есть. Моя кожа снова гладкая и неповрежденная, совсем не такая увядшая и опаленная, какой была раньше.

Для твоего исцеления нужно больше потока твоей души, объясняет Илам. Чем больше я из него черпаю, тем сильнее разрушаю твое тело.

Нелепость. Ты исцеляешь меня и одновременно убиваешь.

Как ты думаешь, почему самые сильные шаманы крови – это те, кто обладает выдающейся жизненной силой или бездонным потоком души? – фыркает Илам. Магия крови – это договор, Бинса. Нужно отдать, чтобы получить. Нельзя создать что-то из ничего.

Безудержно дрожа, я обхватываю себя руками. Так вот как Кавите удавалось скрывать от мира свои уродства; однажды ночью я увидела, как ее кожа посерела и покрылась черными пятнами, а утром встретила ее бодрой и сияющей. Сколько потока души она расходовала, чтобы сохранять силу? Как долго прожила бы, если бы я ее не убила?

А что было бы со мной, если бы я попробовала вызвать дождь, не убив Гуррехмата и Яхадин?

Их лица всплывают у меня перед глазами. Выражение ужаса на лице Гуррехмата, когда Илам предстает перед ним. Растерянность в глазах Яхадин, когда я полоснула кинжалом ей по горлу.

Я помню лицо Кавиты, улыбку на ее губах, когда я нанесла ей удар и жизнь стремительно покидала ее. Я сжимаю колени, прогоняя эти образы.

Гуррехмат и Яхадин пожертвовали жизнью ради дождя, который подарит благословение Бакхтину и заставит землю снова цвести. Я должна постоянно себе об этом напоминать. Они умерли не зря. Их жизни имели смысл, чего не скажешь о миллионах, живших до них.

Постепенно кашель стихает. Голова по-прежнему легкая, в отличие от рук и ног, которые тяжелы, как бревна. Усталость окутывает меня холодным, но мягким одеялом, которое затягивает в бездну…

Дура. Меня будит голос Илама. Не засыпай.

Я сонно моргаю. Я помню истории о неудачливых скалолазах, которые пытались покорить Аратью, но даже от их отличной физической формы было мало толку в условиях сурового горного климата. Механически я нащупываю сапфир через курту.

Я нахожу утешение в его близости, в знании, что это – последний подарок Чандри.

Мне нужно выяснить, что она хотела сказать в Священных свитках и как вложила в них свои воспоминания. Мне нужно понять, почему Медхе так важна Чандри и история Кровавой бойни. Но самое главное, мне нужно доказать жителям Бакхтина, что я чего-то стою. И потому я не могу умереть на этой горе в полуразрушенной тюрьме.

Давай возвращаться, говорю я.

Ты уверена, что твое тело достаточно восстановилось?

Не будь он демоном, я могла бы подумать, что Илам искренне обеспокоен.

Чем дольше я тут остаюсь, тем хуже мне становится.

Спорить не буду, признает Илам.

Вставая, я прижимаюсь к стене, чтобы не упасть. Каждый дюйм моего тела вопит, умоляя прилечь и вздремнуть. Я заставляю себя выпрямиться, принять исполненную достоинства позу, которую я использую, изображая Рашматун.

Магия Илама снова наполняет мои жилы.

Спуск гораздо менее захватывающий, чем подъем. Я полностью измотана и почти ничего не чувствую. Я едва замечаю неприятное покалывание в ногах и шум в ушах. Мы спешим вниз по крутому склону, который постепенно переходит в пологий.

Не успеваю я оглянуться, как мы оказываемся у того самого валуна, за которым я пряталась перед восхождением.

– В лагерь тебе придется спуститься в одиночку, – говорит Илам, когда я приваливаюсь к изрытой поверхности валуна.

Конечно, отвечаю я.

– А ты сможешь?

Несмотря на усталость, мне удается презрительно фыркнуть.

За кого ты меня принимаешь?

Илам смеется:

– Не умирай, Бинса.

Он отзывает свою магию. Я оседаю на землю, кашляя кровью. Вытираю рот тыльной стороной ладони. На коже проступают алые пятна. Я быстро вытираю кровь о валун.

Вставай, говорю я себе. Ты не можешь торчать тут вечность.

Затем стискиваю зубы и заставляю себя встать. Шаг, еще один. Я тащусь вниз по склону и несколько раз чуть не оскальзываюсь. К моему облегчению, воздух постепенно теплеет. Я не отрываю взгляда от зданий вдали и суетящихся вокруг людей.

Наконец меня замечают жрецы. Сбиваются в кучу у начала тропы, образуя полукруг, и не предпринимают попыток мне помочь.

Я – Ракхти Бакхтина и, чтобы им это доказать, должна завершить спуск.

Последний рывок, думаю я. Шаг, потом другой.

И вот они прямо передо мной, маленькая Медха стоит в центре полукруга. Ее яркие живые глаза расширились от изумления.

– Дело сделано, – заявляю я, стараясь, чтобы в голосе не чувствовалось усталости.

Вдали рокочет гром.

Я вздергиваю подбородок. Темно-серые тучи сгустились у вершины Аратьи. Ветер погонит их на город. Тучи тяжелые, набрякшие обещанием дождя.

Они созданы мной.

Я горжусь тобой, доченька. Голос Кавиты щекочет мне уши. Впрочем, возможно, это ветер.

– Ракхти Бинса, – поют жрецы в унисон. Они почтительно складывают ладони и склоняют головы.

Противоречивые чувства Харуна пробиваются сквозь туман, окутывающий мой разум, – облегчение оттого, что я вернулась, и одновременно замешательство.

Чего хочет Рашматун? – думает он.

Я улыбаюсь им всем:

– Рашматун ниспослала нам свое благословение.

И падаю во тьму.