Остаток недели я провожу в относительном покое – немногим служанкам позволено навещать меня, пока я выздоравливаю. Их удивляет, что я продолжаю сама заниматься Медхой, хотя вопросов они не задают и скрывают недоумение, находя множество причин такому поведению: с тех пор как пропала моя мать, у меня не было компаньонки; Рашматун велела мне присматривать за девочкой, готовить ее к новой жизни в статусе Ракхти.

Когда я в настроении и кругом не слишком много людей, я с интересом прислушиваюсь к их мыслям.

В конце концов я начинаю понимать, как сузить радиус восприятия и отбросить ненужное, подобно тому, как человек на шумном сборище реагирует, только когда его окликают по имени. Вместо того чтобы расширить мои чувства, сила Илама становится ими. Я отказывают от попыток удержать огромное количество информации, проходящей сквозь меня, позволяя ей течь потоком, словно мой разум – океан, в которой впадают несколько рек. Мне не хочется это признавать, но Илам был прав – проблема с моими новообретенными способностями в том, что я считаю их проблемой, требующей решения. Изменение перспективы позволяет мне примириться с постоянным присутствием демона.

Но как бы я ни усовершенствовала свое восприятие, этого мало. Я все еще слаба, все еще блуждаю в дебрях магии крови. Умение слышать чужие мысли – удобный навык, но я не в состоянии выделить полезные и слышу только те, что выставлены наружу. Если пытаюсь копнуть поглубже, сильно болит голова, перед глазами пляшут черные точки. Мне нужно больше силы. И поскорее. Обычно Шира-Ракхти провозглашают Ракхти через месяц после избрания; рана Медхи нарушила мои планы разузнать больше от нее и ее сестры. Перехода на трехразовое питание – пусть не самое обильное – недостаточно, чтобы компенсировать годы недоедания и в полной мере овладеть магией Илама.

Для того чтобы получить больше власти, ты можешь убить еще больше людей, подсказывает голос в моей голове. И всякий раз я вспоминаю, как умерли Гуррехмат и Яхадин – Илам так тщательно уничтожил тела, что в этом мире от них не осталось и следа. У меня внутри все переворачивается от отвращения, стоит только подумать, что я использую магию крови, которую применяла Кавита, чтобы причинять страдания другим.

Мне больше не придется никого убивать, успокаиваю я себя. Мне просто нужно вызвать дождь.

На это Илам отвечает довольным хихиканьем.

И хотя при мысли о том, что своей силой я обязана Гурремахту и Яхадин, по телу пробегает дрожь, воскресить их я не в силах. На четвертый день тяжесть, сковавшая легкие, проходит, уступая место тупому оцепенению.

Поскольку Джирташ сама признала, что мне необходимо отдохнуть от обязанностей Ракхти, я продлеваю отпуск, пока не заживет рана Медхи. К счастью, хотя Икта прежде сшивал только кишки дохлой крысы, да и то любопытства ради, швы, которые он наложил, пусть и немного неровные, достаточно хороши. Спустя три дня мы удаляем их. Еще через три дня Медха настолько оправилась, что горит желанием исследовать обширную территорию храма.

День первого публичного появления Медхи в храме начинается, как любой другой, за тем исключением, что нескольких моих служанок нет. Полагаю, они заняты Медхой. Нали и Джирташ порхают передо мной, вытирая меня насухо полотенцем и облачая в мои одеяния. Старшая служанка время от времени бросает на полуденнарку сердитые взгляды.

Когда они заканчивают, я оборачиваюсь к Джирташ и улыбаюсь:

– Никогда еще я так не желала вернуться к своим обязанностям.

– Длительный перерыв творит чудеса, – соглашается та.

Все с той же улыбкой я направляюсь к двери.

– Моя Ракхти, – выпаливает Нали, – можно… можно тебя спросить?

Я резко разворачиваюсь. Джирташ раздувает щеки.

– Как смеешь ты первой обращаться к Ракхти? – рявкает она. – Ты обласкана милостью Рашматун, но это не дает тебе права вести себя как заблагорассудится. Сейчас же проси прошения!

– Джирташ, – я поднимаю руку. – Ничего страшного. Давай сперва выслушаем ее. Только побыстрей, Нали. Рашматун ждет.

Джирташ обиженно прикрывает веки; другие служанки собираются в кучку за ее спиной, не издав ни звука.

Их молчание, впрочем, только внешнее.

Я сосредоточиваюсь на Нали. В течение недели, пока она мне прислуживала, ее разум оставался пуст, как лист чистой бумаги.

Пребывает ли она в панике, радуется или грустит – я ничего не слышу. Она меня нервирует. Она меня пугает.

Обращаться с ней следует с осторожностью.

Прежде чем заговорить, Нали опускается на колени.

– Моя Ракхти, если это тебя не затруднит, поделись со мной, как поживает Медха?

Я сплетаю пальцы рук перед собой. Конечно, если их отправили в Гханатукх, чтобы вместе выведать секреты храма, первым делом она спросит про сводную сестру. Вопрос: только ли я препятствую их встречам? Неужели они неспособны связаться иным способом? И главное, чего они хотят от меня?

– Скоро сама узнаешь, – отвечаю я беззаботно и разворачиваюсь к двери. – Пусть Рашматун и не давала тебе разрешения видеться с сестрой, но это не значит, что ты не имеешь права убедиться, что она благоденствует.

Мы выходим во внутренний двор Бакхала, где Медха в нетерпении прыгает вокруг высохшего фонтана. На фоне золотой джамы черты лица теряются, волосы скреплены на макушке красной шпилькой. Лучи восходящего солнца, встающего из-за хребта Яборун, окрашивают ее щеки. Я слышу, как у меня за спиной Нали облегченно вздыхает.

Не знаю, дело ли в силе Илама, но Медха выглядит иначе, чем обычно. Она поражает красотой. Меня охватывает зависть. Красота – единственное, чего я не унаследовала от Кавиты; интересно, стала бы моя жизнь проще, имей я подобающее богине лицо.

Я поджимаю губы, отбрасывая прочь пустые размышления.

– Ты готова? – спрашиваю я.

– Да, моя богиня, – отвечает она благоговейно.

– Сейчас я не богиня, – говорю я, усмехаясь.

Чей-то пристальный взгляд сверлит мне спину, и я не могу отделаться от ощущения, что это Нали. Моя уверенность в каждом движении, каждом подъеме и понижении голоса возрастает.

Я кладу руки Медхе на плечи и толкаю ее вперед.

– Я все еще Бинса.

– О, прости меня. – Она склоняет голову. – Ты выглядишь как сама Рашматун.

– Я – сосуд Рашматун, и в некотором смысле я и есть Рашматун. – Затем я хмурюсь, сознавая, что маленькая нахалка в довольно бесцеремонной манере сделала мне комплимент. – Пошли. Тебе еще многому нужно научиться.

– Да, Бинса! – восклицает она радостно.

Бок о бок мы идем к залу для омовения, и, глядя по сторонам, Медха ахает и охает. У нее такой живой ум, и мысли так быстро перескакивают с одного на другое, что у меня кружится голова. Я довольствуюсь тем, что позволяю их потоку течь мимо, не пытаясь зацепиться ни за одну из них.

Когда мы проходим центральный двор, Медха неожиданно припускает со всех ног.

Я ошеломленно смотрю ей вслед. Проходит несколько секунд, прежде чем я прихожу в себя и иду к ней, стараясь сама не перейти на бег.

– Медха Янкаран! – восклицаю я, и кончики моих ушей краснеют от смущения и злости.

Все служанки здесь; они будут счастливы посплетничать, что нынешняя Ракхти неспособна удержать на поводке свою преемницу.

Маленькая негодница и не думает останавливаться. Она мчится в угол двора и склоняется над кустами рододендрона, их алые лепестки образуют огненное покрывало. Великолепное зрелище, но даже оно не стоит того, чтобы нестись сломя голову, словно дикая коза. Я делаю глубокий вдох, прежде чем сократить между нами дистанцию, чтобы в гневе не надавать ей пощечин и не забить до смерти. Я должна помнить, что за мной наблюдает Нали.

Первое, что меня поражает, – запах крови. Не металлический привкус свежих ран; гнилая вонь, проникающая в ноздри, от которой невозможно избавиться. В Дхаруне мертвыми телами был забиты все переулки, тела разлагались, пока сам воздух не становился трупным смрадом. Нынешний запах не так силен, но мои обостренные чувства позволяют уловить его.

Чем ближе я к Медхе – и кустам рододендронов – тем гуще вонь. Я прикрываю нос и рот рукой и сглатываю.

Почему именно в Гханатукхе так воняет? Откуда взялась эта вонь? Мои глаза скользят по соцветиям, лепестки слетают на землю, словно свежая кровь. Вероятно, тонкий нежный аромат использовали, чтобы замаскировать смрад. Смрад от чего? По мне, так пахнет трупами. Но чьими трупами? И почему именно здесь?

Чтобы это выяснить, придется покопаться в земле под рододендронами. Впрочем, сейчас не самое подходящее время.

Я медленно подхожу к Медхе, стараясь не качаться от вони. С этим я разберусь позже. Сейчас мне нужно разобраться с этой девчонкой.

Мой голос резок, как бритва.

– Что ты себе позволяешь?

Пальцы Медхи, сжимающие букетик рододендронов, застывают. Она сознает свою ошибку, и ее охватывает страх. Медха оборачивается ко мне и опускает голову.

– Мне очень жаль, Бинса, – говорит она. – Увидев цветы, я не смогла с собой совладать. Они напомнили мне о доме.

– Вот как, – я поднимаю бровь. – О доме?

– Моя мать их выращивает. Это были любимые цветы моей сестры.

Губы Медхи изгибаются в вежливой улыбке. Почему были? Я удивлена. Прежде чем я успеваю надавить на нее, она продолжает тараторить:

– Только те, которые у меня дома, уже завяли. Как ты умудряешься выращивать их летом, Бинса?

– Магия, Медха.

Я провожу пальцами по цветкам, все еще размышляя, почему она употребила по отношению к Нали прошедшее время. Надеюсь, эта деннарская полукровка не настолько близко, чтобы подслушать наш разговор.

– Благодаря магии жрецов наши сады цветут круглый год.

– А молнию я увижу? – восклицает Медха, расширив глаза от предвкушения.

Я смотрю на нее, сбитая с толку тем, как внезапно она меняет тему.

– Наши жрецы не вызывают молний. Им это ни к чему.

Она надувает губы:

– Но у Рашматун хватит силы, чтобы вызвать молнию, верно? И у тебя!

Я невольно вспоминаю свои первые дни в ранге Ракхти, когда еще пыталась призвать Рашматун – и когда провозглашение ее сосудом ничего для меня не изменило. Как перестала в нее верить, хотя мать продолжала на меня злиться.

Если бы Рашматун существовала, она не оставила бы меня в моей беде.

– Ракхти не злоупотребляют магией богини, – внушаю я Медхе. – И зачем тебе молния?

Ее глаза сияют.

– Разве это не весело?

У этой девочки, несомненно, извращенное представление о веселье.

– Было бы чудесно владеть магией, – продолжает щебетать Медха. – Как в старину.

Ты читала рассказы из жизни Ракхти прошлого – они вызывали грозы и небесный огонь, по собственной воле двигали горы.

Слова Кавиты – или ее призрака из сна – эхом отдаются в голове.

Вранье. Нелепые сказки, придуманные народом, чтобы было во что верить.

– Хватит бездельничать. – Я хватаю Медху за руку, крепко сжимаю и тащу девочку в центр двора. Служанки подавляют смешки. – Если ты еще раз посмеешь сбежать без предупреждения, я на целый день запру тебя в комнате без еды!

Медха, признавая свою вину, плетется за мной. Я снова задаюсь вопросом, какова ее истинная цель?

Все еще подозреваешь ее? Она же дитя, говорит Илам.

Я была такой же, когда впервые сюда попала, отвечаю я.

Только Джирташ и Нали, поскольку они мои личные помощницы, разрешено входить в зал для омовения. Харун в оранжево-белой одежде приближается к нам с необычайно широкой улыбкой на лице. Перевернутый семилопастной лист посередине его лба символизирует плоды мудрости Рашматун, дарованные человечеству. За жрецом следует по пятам его сын, словно желтоватая тень отца. Хотя Нудин, как обычно, остается на заднем плане, я задерживаю на нем взгляд. Сохранит ли он спокойствие или снова продемонстрирует всплеск чувств?

– Шира-Ракхти, – приветствует Медху верховный жрец, широко раскинув руки, словно собираясь заключить ее в объятия. Вместо этого он кладет руки ей на плечи. – Для меня большая честь наконец-то тебя увидеть.

– Вы проверяли, обладаю ли я достоинствами, необходимыми для Ракхти, – озадаченно произносит Медха. – Мы уже встречались.

– Я впервые вижу в тебе нашу будущую Ракхти.

Глаза жреца сияют от восторга.

Решил, что победил – нашел новую Ракхти, сверг старую. То, что первой он обратился к Медхе, свидетельствует о его уверенности в себе.

Мне не терпится ее разрушить.

Велев Медхе отойти в сторону, Харун приступает к утреннему ритуалу. Когда я преклоняю колени перед статуей Рашматун, на моем лице скромная улыбка, скрывающая ярость, что клокочет внутри. Холодная вода, которую жрецы льют мне на голову, не в силах остудить этот огонь.

После того как Харун нарисовал звезду у меня на лбу, я выпрямляюсь, становясь Рашматун. Жрецы падают на колени. Краем глаза я вижу, как Джирташ прижимает Медху к полу.

– Встаньте, – приказываю я.

– Моя богиня, – говорит Харун, вставая.

Остальные следуют его примеру.

– Были ли новые случаи падения коз? – интересуюсь я ледяным тоном.

– Действительно, несколько твоих приверженцев явились как раз по этому поводу. – Харун опускает подбородок. – Некоторые козы были безголовыми.

Меньшего я от Харуна не ожидала. Это не совпадение, что для отбора использовали непомерное количество коз, и вдруг они валятся с неба на головы ничего не подозревающих горожан, как предсказано в Пророчестве Гиркхи. А теперь вопрос: куда девались их останки? Я еще жду от Икты подтверждения, что, кроме храмовых служащих, никто в последние недели громадного числа коз не покупал, но, если за падающими с неба козами стоят жрецы, это удастся выяснить довольно легко. Для того чтобы творить магию, им теоретически необходимо находиться вблизи от меня.

Мысли возвращаются к кустам рододендрона во дворе, к мерзкому зловонию, к тому, что под кроваво-красными кустами можно зарыть немало туш.

Козлиных туш. Нервы трепещут, когда ко мне приходит холодное осознание.

Илам знай себе посмеивается.

Им же не хватило бы духу спрятать следы преступления у меня под носом?

А если хватило? Харун осмелел достаточно, чтобы затеять избрание новой Ракхти, даже меня не уведомив. Осмелел настолько, чтобы говорить о Пророчестве Гиркхи в моем присутствии.

Ярость закипает в самом низу моего живота, когда я наблюдаю за верховным жрецом, за его безукоризненным нарядом, за подносом с красками и кистями, который он держит. Думаю о зловонии в главном дворе и о том, как жрецы сбрасывают с неба коз.

– Харун, – я тычу пальцем в поднос, – телепортируй кисти за пределы Паруватара. Если потребуется помощь, обратись к Нудину.

Верховный жрец едва не роняет поднос:

– Зачем, Рашматун?

– Присутствующая здесь Медха Янкаран желает увидеть демонстрацию магии, – говорю я.

Девочка задыхается от восторга.

Все присутствующие одаряют меня недоуменными взглядами. Их мысли – звенящая смесь замешательства и молчаливого одобрения.

Харун кивает Нудину, который выступает вперед, чтобы занять место рядом с отцом, по другую сторону подноса.

– О великая богиня мудрости, даруй нам свою силу, – выводят они на языке ритсадун. – Дай нам силу вырезать пространство посреди пространств и управлять существованием живущих.

Желтый сапфир, который я ношу на груди, обжигает кожу. Странно. Такое чувство, что это уже со мной было. Этот кулон – дар Кавиты? Не могу представить, чтобы она передала мне драгоценный необработанный камень. Или это подарок Чандри?

Я моргаю. Кисти исчезли с подноса и теперь лежат на полу у ног Джирташ, а краска забрызгала ее курту.

– Не помню, чтобы просила покрасить одежду Джирташ, – замечаю я.

Почтенная матрона пытается отшутиться, но она расстроена тем, что ее любимую курту испортили. Она шлепает Нали по руке; та пыталась стереть пятна тряпкой.

Лицо Харуна краснеет, и я читаю в его мыслях: Ради чего все это?

Мне нужно было определить возможности и пределы твоей магии, думаю я про себя. Помимо учтенных шаманов из Священной стражи, только жрецы, помазанные одним из десяти Прародителей, имеют доступ к магии, а их сила привязана к божеству. Вот почему жрецы Гханатукха утверждают, что могут творить магию только в моем присутствии. По отдельности они не обладают большой силой, но если Харун объединил и возглавил их… может быть, у них вышло проделать трюк с козами.

Быть может, когда их только двое, результат их магии непредсказуем.

Впрочем, у меня нет убедительных доказательств ни того ни другого. Я не могу заявить всем, что чувствую зловоние во дворе, когда никто больше его не слышит. Не могу обвинить жреца Рашматун в том, что он сбрасывает коз с неба. Меня просто сочтут безумицей, которую следует немедленно сместить с Алого трона.

В моей теории есть еще одна загвоздка: если я не сосуд Рашматун, то откуда жрецы берут силу?

– Моя богиня, пора вернуться к текущим делам, – притворно улыбается Харун.

Я раздраженно щелкаю языком:

– Какого возмещения просят пострадавшие?

Харун подпрыгивает, окончательно теряя невозмутимость:

– Ничего особенного, Рашматун, просто…

– Выдай им более чем достаточную компенсацию. Сегодня я не желаю их видеть.

Харун выпучивает лягушачьи глаза:

– Моя… моя богиня, что привело тебя к такому поспешному решению?

Я бросаю на него презрительный косой взгляд:

– В Бакхтине есть и другие жители, которые требуют моего внимания. Я не могу тратить время на эти сказочки.

– Но зачем простым жителям сговариваться и придумывать такую невероятную историю, моя… моя богиня?

Несмотря на его растерянность, в голове у Харуна стоит тихий гул. Не абсолютная пустота, как у Нали, а словно слабый шепот. Похоже, он научился защищать свой разум от посторонних.

Я пытаюсь глубже проникнуть в разум жреца. Дыхание становится прерывистым.

Не утруждай себя, говорит Илам. По крайней мере, сейчас.

А как мне, по-твоему, обводить его вокруг пальца, если я не могу читать его мысли? – отзываюсь я.

У тебя прекрасно получалось манипулировать людьми без моей помощи. Демон зевает. То, что теперь ты обладаешь моей магией, не повод лениться.

И снова, хотя меня это раздражает, Илам прав.

Харун прочищает горло:

– Моя богиня, я по-прежнему считаю разумным принимать всех нуждающихся в твоей помощи подданных. Жители Бакхтина не должны подумать, будто их богине нет дела до их бед.

– Ты у нас богиня мудрости или я? – парирую я. – Ты один знаешь, что нужно моему народу?

– Ко… конечно, нет, моя богиня, – заикается Харун. – Но эти козы… возможно, ты, сама того не желая, сотворила что-то…

– Если бы мне пришлось выбирать животное, это была бы не коза.

Как известно, Нарду, бог войны и страсти, который бросается в битву на закованном в латы баране, оставил Рашматун, сочтя ее слишком умной и предпочтя ласкам возлюбленной жизнь в одиночестве.

– По-твоему, я совсем дурочка и не ведаю, что творит мой сосуд или я сама?

Наконец он умолкает, и я наслаждаюсь испугом на его лице. Если Харун так себя ведет, значит не знает, что никакой я не сосуд Рашматун. Иначе в своих ответах был бы более скор и остроумен.

Тогда почему он задумал свергнуть меня с трона? И причастен ли к его планам Асахар?

– Рашматун, добавлю, что на следующей неделе состоится Испытание божественности, – говорит Харун, придя в себя. – Я уже разослал приглашения другим Ракхтам и позаботился, чтобы их доставили в срок.

Внутри у меня все переворачивается. Из-за Медхи и Илама я совершенно об этом забыла. Поскольку в Бакхтине должны собраться все Ракхты… приедет и Асахар. Возможно, все это время Асахар снабжал моих жрецов магией? Но это невозможно. Он не посещал мои владения целых пять лет; в последний раз я видела его во время проходящей раз в десять лет встречи Ракхт с аритсийским царем.

В одном я уверена – жрецы ответственны за то, что козы падают с небес на невинных людей. Но, несмотря на мою уверенность, правда останется скрытой, пока я не раздобуду убедительных доказательств. Интересно, что скажет о моем открытии Икта, взявшийся собственноручно расследовать это дело.

Я бросаю на верховного жреца недовольный взгляд:

– Ты сделал это, не посоветовавшись с Бинсой?

– Моя богиня, я не стал беспокоить твой сосуд, ибо всю прошлую неделю Бинса присматривала за Шира-Ракхти и была полностью поглощена своими обязанностями, – отвечает Харун. Нудин невозмутимо наблюдает за происходящим. – Не переживай. Я присутствовал на множестве Испытаний.

Я подумываю о том, чтобы раскрыть преступления Харуна прямо здесь, влезть ему под кожу и напомнить, кто тут главный. Но единственными свидетелями моих разоблачений станут жрецы, его соучастники, а еще Джирташ, Нали и Медха. Если я откроюсь сейчас, это ничего не изменит.

– Да будет так, – провозглашаю я, разворачиваюсь и выхожу из зала для омовений.

Нельзя слишком давить на Харуна, иначе он в ответ покажет клыки.

Он прощен – пока.

Медха не сразу догоняет меня и какое-то время бежит рядом.

– А почему ты не можешь просто… остановить этих коз?

– Ты должна идти позади меня, а не рядом.

Она замедляет шаг.

– Так почему?

– Потому что не я их сотворила, – огрызаюсь я.

Некоторое время Медха молчит, обиженная неудовлетворительным ответом.

Но вскоре снова начинает тараторить:

– А все эти истории правда? Ну, легенды. О том, что ты перехитрила демонов, завладев их самым мощным оружием?

Неужели вопросам не будет конца? Я подозреваю, что отчасти моя головная боль вызвана непрестанной болтовней Медхи.

И все же часть меня ей сочувствует – это вечное щемящее чувство в глубине души, желание спросить, почему все сложилось так, а не иначе. В отличие от Медхи, я никогда не делилась своими чувствами, запертыми в непроницаемой коробке внутри моего разума. Для меня последствия оказались бы ужасны, не будь я вынуждена играть роль Ракхти – тихой, доброй и скромной.

Я иду к покоям Рашматун, и не думая развлекать по пути Медху.

– Соберись, дитя.