На мгновение все замирает. Когда человек и демон смотрят друг на друга, течение времени приостанавливается. Воздух так наполнен страхом, что я ощущаю его на вкус. А еще гневом – чистым и необузданным. Яростью потревоженного зверя и безумием, которое он обрушит на голову жертвы.

– Никому не позволено пускать кровь моему сосуду, пока я сам не велю, – рычит Илам.

Он бросается на Гуррехмата и сжимает челюсти на его горле.

Кожа стражника съеживается и трескается. Румянец сходит со щек, уступая место серости. Глаза все еще изумленно расширены, остекленелый взор устремлен в пустоту. Интересно, рад ли он тому, что его теории о существовании шаманов крови среди нас оказались верны.

Сзади кто-то испуганно вздыхает. Я оборачиваюсь. Это молодая женщина, и ее руки почти такие же тонкие, как мои. Занятая борьбой с Гуррехматом, я ее совсем не заметила.

Она бросается бежать, как олень, завидевший тигра.

Проглотив проклятие, я хватаю деннарский кинжал. Ненасытный Илам продолжает высасывать Гуррехмата, озабоченный тем, чтобы поглотить как можно больше потока его души. Я устремляюсь вслед за женщиной.

С каждым шагом бедро пронзает острая боль, но меня подпитывает возбуждение.

Ей от меня не сбежать. Я не могу позволить, чтобы она рассказывала каждому встречному, что в городе завелся демон, а рядом с ним разгуливает ребенок.

Я сосредоточиваюсь на разуме женщины, следуя за ней по лабиринту переулков в подбрюшье Дхаруна. Бедро больше не болит; тело словно чужое. Я увеличиваю темп, пытаясь сократить расстояние между нами.

Но, несмотря на возбуждение, которое разливается по жилам, я начинаю отставать. Она убегает все быстрее, все дальше, и ее сознание, словно пятнышко, гаснет во тьме.

Нет, нет, нет. Ни за что. Мне нужно ее убить. Я должна это сделать.

Свернув в узкий переулок, женщина замедляет шаги. Ее охватывает ужас. Это тупик.

Охваченная мрачной решимостью, я прибавляю шаг.

Я замечаю женщину как раз в тот момент, когда она пытается выскользнуть из переулка. Я хватаю ее за руку. Она не останавливается. Я прыгаю вперед и, используя инерцию прыжка, вонзаю кинжал ей в бок. Она вскрикивает от удивления, и мы обе падаем на землю. Используя прием Гуррехмата, я прижимаю ее руки коленями. Женщина всхлипывает, ее глаза застилают слезы.

Яхадин, звучит в ее голове чей-то голос. Ты должна себя беречь.

– Прости, – говорю я.

И перерезаю ей горло. Яхадин издает последний всхлип, и ее руки и ноги обмякают.

Алая кровь хлещет из раны. Мои глаза прикованы к цвету, которому отдает предпочтение Рашматун, – цвету мудрости и удачи, плодородия и смерти.

Еще один человек мертв. Из-за меня.

Люди поблизости что-то услышали. Они направляются ко мне. Я отбрасываю в сторону кинжал. Используя те малые силы, что у меня остались, приподнимаю тело женщины и обхватываю его одной рукой за плечи, чтобы казалось, будто я ее поддерживаю. К счастью, в переулке темно, голова жертвы склонилась вниз, а волосы закрывают рану на шее.

Появляются люди. Трое. Мужчины. Все пьяны.

– Ну хватит, пошли уже, – говорю я, склоняя голову к Яхадин, нет, к трупу. Проще не называть ее по имени. – Так напилась, что натянула мамину одежду.

Я задерживаю дыхание. По шее стекают капли холодного пота.

Какое-то мгновение мужчины пялятся на меня и на труп. Затем решают, что мы не стоим внимания; разворачиваются и уходят, громко обсуждая красоток, которых хотели бы уломать.

Со вздохом облегчения я оттаскиваю труп женщины в другой переулок и бросаю на землю. Ее глаза пусты, а пряди волос слиплись от крови. Пока ее хрупкая фигурка опиралась на меня, я успела почувствовать, как тепло покидает ее тело.

Я наклоняюсь, и меня рвет в углу.

Затем я замечаю фиолетовый туман. С туманом приходит Илам. Я смотрю на него, вытирая рот. Демон обнажает клыки; с них капает кровь Гуррехмата.

– Двое, – говорит он. – Отличная работа, Бинса.

Я коротко киваю.

Илам подбирается к женщине и вонзает зубы ей в горло. Я возвращаюсь в соседний переулок за кинжалом. Вытираю лезвие о курту; кровь марает белоснежную ткань нелепыми пятнами. Сурувалы тоже в крови из раны в боку. Эту одежду придется выбросить.

– Пора возвращаться, – говорит Илам.

Я заставляю себя взглянуть на тело женщины. Его нет – там, где она лежала, осталась кучка пепла. Даже одежда исчезла.

Дрожь пробегает по моим костям. Всего несколько мгновений назад я тащила ее на руках. А теперь ее нет. Словно и не было.

Все к лучшему, говорю я себе. Кому нужны их никчемные жизни.

– Твой кукри, – говорит Илам, роняя кинжал к моим ногам. – Чуть не забыла.

– Спасибо.

Я поднимаю кинжал и сую в ножны.

Илам обращается фиолетовым туманом, который просачивается в мое тело. Его обновленная сила течет сквозь меня. Это не яркий ревущий огонь, который потрескивает и завораживает, – это сила океана, на первый взгляд тихая и ласковая, но полная опасностей, таящихся в непостижимой глубине.

В отличие от силы, которая неделю назад разрывала меня на куски, эта спокойна и сдержанна, но готова взорваться, если ее потревожить.

Рана на бедре мгновенно затягивается.

Идем, говорит Илам.

Я возвращаюсь тем же путем, которым пришла. Передо мной все расплывается – люди, звери, симфония ночи. Голова онемела, ни одной мысли. Если кому-то и кажется странным, что ребенок бредет по улицам в окровавленной одежде, то вида они не подают.

В конце концов я добираюсь до храма и возвращаюсь по тайному коридору, прежде чем выпорхнуть из библиотеки и прошмыгнуть по Бакхалу, словно призрак. Кругом тишина. Никто не заметил отсутствия Ракхти.

В комнате я снимаю с себя все, переодеваясь в сурувалы свободного кроя. Кукри и кинжал помещаю в выдолбленный квадратный брусок, расписанный под книгу. Брусок возвращается на полку, а я проверяю руки, не осталось ли кровавых пятен? Несколько капель на кончиках пальцев; я мою руки, выливаю воду и снова наполняю чашу. С помощью магии Илама сжигаю окровавленную одежду, а пепел развеиваю за окном.

Затем в полном изнеможении валюсь на кровать.

Мне снится ночь, когда я убила Кавиту.

Обычная ночь, душная и влажная. Такая же, как любая другая. Я только что отметила свой седьмой день рождения; в храме весь день царила атмосфера праздника, а повара наготовили гору самых изысканных аритсийских яств. Мои последователи желали мне всего наилучшего, вознося мне хвалу; жрецы простирались ниц, горячо выражая благодарность.

Этот день должен был стать счастливым. Он и стал бы таким, если бы мать не велела мне выбросить всю еду, сказав, что меня могут отравить. Он стал бы таким, если бы ее голос не звенел у меня в голове, отдавая приказания.

Вот она стоит передо мной, и ее улыбающееся лицо скрывает ярость, бушующую внутри. Я склоняю голову. Не знаю, какую ошибку я совершила на этот раз, но рядом с Кавитой лучше проявлять почтительность.

– Ты еще тупее, чем я думала, – произносит она голосом таким сладким, что меня бросает в дрожь.

– Что я сделала, мама? – спрашиваю я.

Она бьет меня по лицу.

Щека опухает, из носа начинает капать кровь, но я даже не пытаюсь прикоснуться к своему лицу. Я не плачу, не кричу. Я безжизненная кукла, над которой можно издеваться, как и когда ей захочется.

– Сегодня была прекрасная возможность вызвать Рашматун, – продолжает она. – Ты была совсем одна в зале для очистительных омовений. Тебе следовало порезать себя перед ее статуей, чтобы показать свою преданность.

– Я сделала это, мама, – отвечаю я. – Точно так же, как делала все предыдущие месяцы.

Она хватает мое запястье и поднимает рукав. На руке нет никаких отметин – Кавита всегда заботится о том, чтобы вылечить мои раны, пока их не увидели служанки. Она уже это сделала, но, возможно, забыла – обычно она забывает такие вещи, когда хочет обвинить меня или наказать.

Ее лицо мрачнеет. Кавита опускает мою руку. Мои мышцы напрягаются, готовые к следующему удару.

– Илам, – говорит Кавита.

Демон покидает ее тело. Сияющее оперение обычного павлина сменяется тьмой, но силуэт вполне осязаем, как будто павлины с черными перьями и впрямь существуют. Я пытаюсь держать себя в руках, не шептать и не ежиться.

– Дальше медлить нельзя, – бормочет Кавита. – Я должна передать его тебе. Может быть, с помощью его силы ты найдешь Рашматун.

Прежде чем я успеваю среагировать, она вынимает из-за пояса кукри и полосует им по своей ладони.

Затем снова хватает мое запястье, делает надрез уже на моей ладони и соединяет наши раны. Мои руки и ноги колет иголками. Я непроизвольно дергаюсь; ее хватка еще теснее. Тело Илама обращается дымом, который поднимается к нашим сплетенным рукам. Глаза Кавиты загораются красным; вены проступают на теле.

Мой желудок сжимается. Я видела, как демон питался Кавитой.

Жестокость, которой он наполнил нашу жизнь через Кавиту.

– Нет, нет! – ору я, пытаясь отстраниться. – Не нужен мне твой демон! Убирайся!

– Найти Рашматун и убить ее, дать мне способность покорять людей – вот условия нашего договора, – говорит Кавита. Она либо в трансе, либо предпочитает игнорировать мои крики. – Я пожертвовала тебе свое сердце, и теперь ты продолжишь исполнять договор.

Я чувствую демона внутри, он извивается в моем теле и проникает в голову. Ощущение, которого я никогда не испытывала, наполняет меня ужасом.

– Прекрати! – всхлипываю я. – Я сделаю все, что ты захочешь, только не заставляй меня становиться сосудом демона! Я не хочу демона! Мне не нужна твоя магия!

– Вместе с моей душой, которая навеки связана с тобой, ты будешь служить новой хозяйке, – продолжает Кавита. – Я взываю к твоему истинному имени…

– Прекрати!

Мой разум затуманивается от ужаса. Я не могу принять ее демона. Не хочу становиться такой, как она.

Свободной рукой я нащупываю ее кукри. Кавита так поглощена ритуалом, что я легко – слишком легко – выхватываю у нее кинжал.

Наношу удар в бок.

Кавита вскрикивает, наконец-то выпуская мою руку. Илам продолжает оставаться внутри меня, хотя ощущение его присутствия ослабевает.

С диким криком я бросаюсь вперед и вонзаю кукри Кавите в живот.

Она падает, на лице – несвойственная ей понимающая улыбка.

Моя грудь вздымается; кукри с лязгом падает на пол. Кровь сочится из ран, алая, как цветок, распускающийся на холсте. Мертвенно-бледное лицо Кавиты застывает в оцепенении смерти. Я не могу отвести от нее глаз.

– Ты такая же, как я, – внезапно смеется Кавита.

Я вздрагиваю. Я больше не маленькая Бинса. Я Ракхти, правившая Бакхтином последние десять лет, божественный сосуд, делавший все возможное, чтобы выжить.

Я не та дочь, которую она знает.

К щекам Кавиты возвращается румянец, она моргает, глаза загораются красным.

– Я горжусь тобой, моя дорогая Бинса, – выводит она.

Я безуспешно пытаюсь отвести взгляд от зияющей раны на животе.

– Но ведь я же тебя убила!

– Я люблю тебя, дочь моя. Именно поэтому я позволила тебе себя убить. Это доказательство твоей силы. – Ее улыбка становится еще шире, и от этого мне тревожно. – Моя жертва не была напрасной, ибо ты выбрала тот же путь, который выбрала я.

– Нет, нет! С меня хватит. Я больше не хочу никого убивать. Мне просто нужна сила, чтобы вызвать дождь!

– Кровавый путь требует много крови, дитя мое. Он берет, и берет, и снова берет. – Она замолкает, морщины на ее лице разглаживаются, а щеки наливаются, как у молодой. – Однажды ты станешь такой, как я.

– Нет! – Я отшатываюсь от нее. – Я никогда не стану такой, как ты. Ради собственной выгоды ты убила невинных девочек.

– Ради собственной выгоды? Я старалась ради тебя, дорогая Бинса. Малая жертва ради той восхитительной жизни, которую ты ведешь.

– Тебе следовало убить и меня. – Мой голос срывается.

– Нет. Никогда. – Она садится. Я делаю шаг назад. – Ты была рождена для величия, дочь моя. Согласиться на меньшее – значит оскорбить богов.

– Никаких богов не существует. Где была Рашматун, когда я в ней нуждалась?

– Ты читала рассказы из жизни Ракхти прошлого – они вызывали грозы и небесный огонь, по собственной воле двигали горы. Нынешние чудеса куда скромнее, но это не умаляет их значимости. – Она встает на ноги, кровь льется из раны. – Рашматун существует. И именно поэтому я хотела, чтобы ты стала Ракхти, – ты должна будешь забрать ее силу. Но ты была слишком слаба, чтобы найти ее.

– Даже если она существует, стоило ли убивать тех девочек? Они ничем такого не заслужили.

– А Гуррехмат заслужил? А Яхадин?

– Замолчи. Уходи. Хватит меня преследовать! – хриплю я.

– Мы здесь из-за тебя, Бинса, – с ужасающей синхронностью заводит хор голосов. Откуда-то я знаю, что это голоса девочек, погибших в Ширатукхе, голоса Гуррехмата и Яхадин. – Ты в ответе за наши души.

– Нет. Пожалуйста, простите меня, – умоляю я, зажмуриваясь. – У меня не было выбора. Я этого не хотела. Пожалуйста…

– Ты в ответе за наши души, – продолжают они.

– Прекратите. – Я зажимаю уши руками, притворяясь, что их не слышу. – Хватит, хватит, хватит! Вы все мертвы. Почему вы здесь? Вы же умерли…

– Наша кровь на твоих руках…

– Хватит! – ору я.

Я резко открываю глаза. Надо мной склоняется озабоченное лицо Джирташ. Она промокает мне лоб тряпицей. Я вся в холодном поту.

– Бинса, что с тобой?

Я осторожно выпрямляюсь, массирую виски.

Мыслями я все еще в том кошмаре – а я-то думала, что сумею забыть. С большим усилием мне удается изобразить обнадеживающую улыбку.

– Дурной сон, – говорю я. – Но сейчас все прошло.

Брови Джирташ сходятся на переносице, выражая беспокойство и подозрительность.

– У тебя жар, дитя.

Эта девчонка… Что бы ни сказала Рашматун, не думаю, что боги на ее стороне.

Я хлопаю себя ладонью по лбу, пытаясь не обращать внимания на непрошенные мысли Джирташ. У меня небольшая температура – ничего такого, что нельзя вылечить теплым питьем и длительным сном.

– Со мной все хорошо, Джирташ, – настаиваю я. Я не могу позволить себе разболеться. Особенно сейчас. И вообще никогда. – В последнее время я плохо сплю. Но волноваться не о чем.

Она испускает страдальческий вздох.

– Так все они говорили. Лутна, Чандри – Ракхти, которые были до тебя. К концу срока своего правления все они испытывали беспокойство, как будто бремя, которое они несли столько лет, внезапно наваливалось им на плечи. – И добавляет мягким голосом: – Надеюсь, сейчас у них все хорошо.

Мои глаза расширяются от удивления. Она впервые упоминает о том, что жизнь бывших Ракхти не заканчивается после отставки.

Прежде чем я успеваю расспросить про них, Джирташ похлопывает меня по плечу и поправляет одеяло.

– Поспи немного, моя Ракхти. Я скажу жрецам, что сегодня тебе нужен отдых. И о Медхе позабочусь. Я знаю, ей привычнее общаться с тобой, но не может же она вечно сидеть затворницей.

Я подскакиваю и сажусь на кровати.

– Нет, нет! – вскрикиваю я, на ходу придумывая предлог, чтобы держать Джирташ подальше от Медхи. Язык у соплячки еще не зажил. – Позволь мне самой за ней присмотреть. Хотя бы это я сумею. Иначе мне будет стыдно называть себя Ракхти.

Она поднимает брови и смеется:

– Не помню, чтобы ты так из-за кого-то переживала.

От ее диких выходок у меня сердце останавливается, думаю я про себя.

– Медха мне нравится, и я хочу убедиться, что она здесь приживется.

– Раз уж ты так быстро вскочила с кровати, значит достаточно здорова, чтобы за ней присмотреть.

Я одариваю Джирташ печальной улыбкой.

– Я пришлю еды и воды.

Она встает и направляется к двери. После всего происшедшего ее утешающее присутствие – опора, к которой я могу прислониться. С течением времени мир меняется, и только Джирташ остается неизменной.

Вряд ли она догадывается, что я шаман крови.

Иначе, проявив свою праведную натуру, давно дала бы мне это понять.

– Спасибо, Джирташ, – говорю я.