Незаметно выбраться из Гханатукха оказывается проще, чем я думала. Я использую потайной ход в библиотеке – этим путем всегда приходит Керан. Именно деннарец обнаружил его наряду с другими проходами, которые тянутся по всему храму. Вероятно, их использовали в качестве отходных путей в Эпоху раздора, когда Аритсья еще не объединилась и племена непрестанно воевали друг с другом. Удивительно, что никто из обитателей храма до сих пор их не заметил, но мне это только на руку. Храм стоит много веков, и многие его тайны со временем были утрачены.

Проход темен и тесен; очевидно, от моих обостренных чувств здесь мало толку, потому что я ничего не ощущаю. Придерживаясь рукой за покрытую мхом стену, я поражаюсь, как Керану удавалось три года пробираться этим путем.

Я упираюсь в каменную кладку в конце коридора. Дверь легко отворяется, выводя меня в маленькое квадратное пространство, стены которого украшены изображениями Прародителей, а также низших богов и богинь. Над всеми царит фреска Рашматун, восседающей на Алом троне, ее руки и ноги чрезмерно длинны, а округлости неестественно гладкие. Даже в полумраке красная с золотом джама ярко сверкает, подчеркивая темноту ее свирепых глаз.

Хотя я не верю в Рашматун, по спине у меня пробегают мурашки.

Я оказываюсь у маленького храма на одной из центральных улиц Бакхтина. Выхожу, убедившись, что закрыла дверь, осматриваюсь. Горный хребет Яборун высится далеко на севере; обширный храмовый комплекс Гханатукх – пятнышко на его фоне. Летняя ночь тиха и прохладна. И только треск цикад сопровождает мой путь. Шаги патруля Священной стражи доносятся из-за угла, и я обхожу его стороной. Неизвестно, что они сделают с девушкой, в одиночестве бредущей по улице.

Все так, как сказал Керан, – проход выводит в Восточный район. Недалеко от места, где я жила в детстве. Я продолжаю идти вперед, надеясь, что мои непритязательные курта и сурувалы не привлекут излишнего внимания. Этот бело-желтый комплект – самый скромный в моем гардеробе. Идеальным был бы черный, но этот цвет считается воплощением зла, и Ракхти запрещено в него облачаться. Джирташ лично следит, чтобы в мой гардероб не затесалась черная ткань. Даже мне бывает трудно отказаться от предрассудков, хотя я и стараюсь им не поддаваться.

Я скорее спотыкаюсь, чем иду, вдоль улиц, смутно сознавая окружающее. Трудно узнать местность, когда ночь окутывает тенями здания. Затем тело как будто вспоминает и начинает кружить, выбирая дорожки, которым разум ни за что не последовал бы. Смутные воспоминания всплывают в голове. Вот кузница. А за этим углом старуха продавала восхитительно сладкий йомарис. Улица Ремесленников, по которой мы с Иктой удирали от разъяренного торговца: мы украли у него целый рулон ткани, чтобы сшить себе одежду.

Меня одолевает ностальгия. Впервые за десять лет я ступаю по кривым улочкам родного города, которые теперь кажутся чужими.

Не забывай, зачем ты здесь, напоминает Илам.

Как я могу забыть?

Вскоре я добираюсь до Дхаруна. Улицы разительно отличаются друг от друга. Я иду мимо чистеньких, хоть и пыльных домов, а за следующим поворотом вижу гору разбитых глиняных горшков и ветхие домишки. Район назвали в честь второстепенного персонажа одной из легенд о Рашматун, который вырученные с продажи последней рыбы монеты пожертвовал Прародителям. Такая преданность не осталась без награды, и до конца его дней Рашматун заботилась, чтобы сети рыбака всегда были полны. К несчастью, единственное сходство местных жителей с героем легенды в том, что они такие же бедняки.

Вдоль улиц тянутся мерцающие фонари; я стараюсь держаться в тени. В воздухе стоит тихий гул; усталые люди бредут с работы домой, разрозненные пьяные компании смеются и перешептываются. Бездомные растянулись прямо на улицах, перед ними стоят деревянные миски. Много безногих и безруких; все спят на рваном тряпье.

Я борюсь с желанием сжаться в комочек и отвести глаза. Нужно выглядеть своей, местной, привыкшей к подобному зрелищу.

Что-то внутри меня щелкает – теперь я девочка из Дхаруна, у которой из пожитков одна ткань на спине.

Я маленькая, горблюсь и ковыляю, неразличимая среди людского моря. Но я всегда начеку, вечно высматриваю хоть крошку еды или чего бы стянуть.

Жизнь в постоянной бедности, страх умереть с голоду или быть забитой до смерти впечатан в мои кости.

Я помню, как все изменилось, когда мама стала такой сильной, что смогла принять Илама, и мы перебрались в особняк кишари.

Поначалу она была простой служанкой, но завоевала любовь кишари и стала его третьей женой, а меня он удочерил. Меня выдвинули в кандидатки под именем Гопал. Если бы Кавита не стерла все семейство с лица земли после того, как меня избрали Ракхти, мне было бы куда вернуться после отставки.

Я вспоминаю слова Илама о том, что Кавита обладала силой управлять чужим разумом. Неужели она управляла всеми людьми в особняке, затуманивая их мысли, чтобы они не различали ее махинаций?

Непроизвольная дрожь пробегает у меня по спине. Сейчас не до размышлений. Я должна сконцентрироваться на своей задаче.

Ночью, когда людей на улицах меньше, власть Илама надо мной не так велика. Мысли незнакомцев блуждают вокруг плотских искушений и карточных долгов; остальные слишком сумбурны, чтобы их прочесть. Некоторые прохожие удостаивают меня взглядом. Если я замечаю интерес в их глазах, то быстро сворачиваю.

И все же тут слишком людно, чтобы убить кого-нибудь, не привлекая внимания. Хотя пьяные драки случаются часто, убийства редки, ибо в священной книге «Намуру» особо подчеркнуто, что это единственный грех, который приведет вас прямиком в огненные пропасти Дуны. Я сомневаюсь, что местные отнесутся благосклонно к тому, что девушка заколет взрослого мужчину, а демон выпьет его кровь.

Илам теряет терпение.

Умерь пыл, говорю я ему.

Я вцепляюсь в одурманенный алкоголем разум в несколько сотнях шагов, надеясь, что Илам сам приведет меня к жертве. Пусть ее разум будет туманен, и тогда я притворюсь, что у нее нет ни имени, ни жизни, ни страхов, ни желаний.

Оказывается, что, хотя в голове у пьяных пусто, они движутся, словно текучая вода. Они плавно перемещаются по улицам, и моим нетренированным ногам тяжело за ними поспевать.

Наконец человек замедляет шаг. Останавливается.

Я осторожно продвигаюсь вперед и заглядываю за угол. Это мужчина, у него сильные широкие плечи. Пошатнувшись, он падает в гору мусора. Издает стон и некоторое время лежит неподвижно.

У меня перехватывает дыхание. Прекрасная возможность! Я не ведаю, кто он, каким человеком был и есть ли у него семья или друзья. Все, что я чувствую, – это мучительный демонский голод, который яростно скребется в моем мозгу.

Я медленно вынимаю из складок курты маленький кукри. Его изогнутое лезвие блестит, как зловещий драконий клык.

Бесшумно двигаюсь дальше. Вот уже минуту мужчина не издает никаких звуков.

Видно, задремал.

Отлично.

Это облегчит мою работу.

Я встаю над пьяницей, целясь острием кукри ему в затылок.

Рука дрожит. Я задерживаю дыхание, заставляя тело повиноваться – успокоиться, сосредоточиться и нанести удар с бесстрашием богини. Левая рука накрывает правую, усиливая хватку. Это на благо Бакхтина, говорю я себе. Жертвоприношение, которое принесет городу процветание на годы вперед. Что такое один человек перед лицом многих?

Я поднимаю клинок.

– А я все ждал, когда ты себя проявишь.

Прежде чем я успеваю сообразить, мужчина перекатывается на мусорной куче, подмяв меня под себя. Я оказываюсь на земле, поясницу ломит, рука все еще сжимает кукри.

Мужчина с трудом поднимается на ноги. Выбрит кое-как, кожа вокруг глаз – очевидно, когда-то он часто и много смеялся – сморщена, что придает грубоватой мужественной красоте небрежный и потрепанный вид. Он изучает меня рассеянным взглядом, но в его глубине ястребиная ярость, которая заставляет меня вздрогнуть.

– Кто ты, осмелившийся покуситься на жизнь великого… ик… Гуррехмата, – бормочет он невнятно, – бывшего стражника Священной стражи?

Я в изумлении смотрю на него. Страж не может пасть так низко!

– Ага! Вижу, тебе такое не по душе. Как и остальным, когда я говорю им, что я бывший стражник. – Он гордо выпячивает грудь. – Да ты посмотри на меня! Разве не видно, какой я сильный, какой высокий и статный? Разве не похож я на воина?

На самом деле на нем изодранный даура-сурувал, а курта надета наизнанку.

– Конечно, ты мне не веришь! Никто мне не верит! – вскрикивает он.

Я крепче сжимаю кукри. Колени принимают удобное положение. Я делаю выпад.

Кукри вырывается из пальцев. Я дергаюсь и вскрикиваю от боли. Мужчина – Гуррехмат – перекидывает меня через плечо и швыряет оземь. Моя голова ударяется о камень, перед глазами все плывет. Я задыхаюсь, не чувствуя ни рук, ни ног.

– Что-то не похож ты на опытного наемника.

Гуррехмат присаживается на корточки передо мной, удивленно подняв брови. Затем со смиренным вздохом плюхается на землю. Может, он действительно бывший стражник. Только они способны двигаться так молниеносно, даже будучи пьяными.

Эх, не та цель, шепчу я про себя.

Или испытание, чтобы проверить твою решимость, смеется Илам.

Я из последних сил пытаюсь собраться. Кукри лежит на земле рядом с Гуррехматом. На расстоянии руки. И если я просто протяну ее… Нет, куда мне тягаться с его быстротой. Нужно придумать что-то другое.

– Может, это и к лучшему, что по мою душу явился наемный уби… бийца, – мрачно усмехается он. – Ради чего мне жить? У меня не осталось ничего. Я отдал жизнь Рашматун и что получил взамен? Ничего! Мало того, они все у меня отняли. Моих товарищей, семью – все!

Он разражается громким хохотом, эхо которого заполняет пространство. Пахнет алкоголем и тухлым мясом. Я морщу нос, стараясь не думать, когда этот человек в последний раз мылся.

– А что с тобой случилось? – спрашиваю я, несмотря ни на что движимая любопытством.

Неверный вопрос, ибо Гуррехмат разражается рыданиями. Я сажусь. Он либо не замечает этого, либо позволяется мне двигаться, пока мои действия ему не угрожают. Скорее всего, последнее.

– Они… они меня выгнали. Лишили всех званий, – выдыхает он между всхлипами. – Меня и всех стражников, дежуривших в тот день. Разжаловали и выгнали изо всех… ик… судов в Аритсье, лишив положенных нам привилегий. А потом меня бросили жена и дочь. И это после всего, что я для них сделал! Сказали, что я дурак, что я полом… полоум…

– Полоумный, – вставляю я.

– Точно. Полоумный. – Он улыбается мне, словно старому товарищу. – Можешь в такое поверить? Я? Гуррехмат? Полоумный? Сами они дураки. Все они – моя семья, Рашматун, жрецы. Они не распознали магию крови, а мне велели перестать обвинять других в собственных ошибках.

Я хмурюсь.

– А когда это было?

– Ты тоже дурак, что ли? – Гуррехмат закатывает глаза – вот наглец. – На отборе, когда еще? Любой, у кого есть хоть капля мозгов, сумел бы понять. Но никто не поверил мне, когда я сказал, что не было другого способа отравить девочек, кроме как восп… пользоваться магией крови. Боги, если бы они как следует осмотрели тела, они бы поняли… поняли, что так не бывает! С телами творилось что-то неестественное. Не могут тела так разлагаться.

Холодок пробегает по моим рукам и ногам. Я вижу девять девочек, сидевших рядом со мной в тот день. Их оживленные красивые лица светились надеждой и волнением оттого, что их выбрали Шира-Ракхти. И те же лица исказились в агонии, когда тлен побежал по их коже…

– Тебе следовало сообщить об этом в Совет шаманов, – советую я, прогоняя мысли о девочках.

Надеюсь, Гуррехмат не видит, как дрожат мои пальцы.

– Ба! Ты ребенок, тебе не понять, – он с заговорщическим видом наклоняется ко мне, – Совет бесполезен. Многие мои товарищи докладывали о предполагаемых случаях использования магии крови, и что делал Совет? Ничего! Обещали нам, что скоро вернутся с ответом, а сами старались замять дело и заставить нас молчать. Говорю тебе, они не выполняют свою работу.

У меня в ушах стоит звон. Выходит, по всей Аритсье применяют магию крови, а Совет бездействует?

Почему мне не сообщили? Что это значит? Что они задумали? Должна быть причина, по которой они скрывают от меня известия о шаманах крови.

У меня замирает сердце. Если Гуррехмат разболтал, что для убийства девочек на моем избрании использовалась магия крови… интересно, рассказал ли он Харуну, Нудину и прочим жрецам?

Голова идет кругом. Если Харун с Асахаром плетут интриги, а Харун хочет сместить меня с трона силой… значит ли это, что они уже знают?

Внезапно мне становится трудно дышать.

– Все они дураки, и ты тоже, – продолжает Гуррехмат. – Сказали мне, что такого не бывает и что они знали бы, будь это магия крови. Видел бы ты выражение на их лицах, когда я им сообщил о своих опасениях! Смотрели на меня, будто я им сказки рассказываю!

– Так они не поверили? Ни капли? – переспрашиваю я.

– А я тебе о чем толкую?

Я поджимаю губы. Не знаю, стоит ли доверять Гуррехмату, учитывая, насколько он пьян, но лучше проявить бдительность: предположить, что Харун и его жрецы знают о моей магии крови. С другой стороны, если они как-то проведали о моем демоне, почему меня не разоблачили? Почему позволили править столько лет?

Чем дольше я размышляю, тем бессмысленнее кажется все происходящее.

– А что еще ты помнишь о том дне?

– Я помню, как меня наказали, – рявкает он слишком громко, пропуская мой вопрос мимо ушей. – Они всегда талдычат, что, вступив в ряды Священной стражи, ты получишь огромную награду, а вместе с ней огромное наказание.

Я никогда не слышала о наказании стражников. С другой стороны, я никогда о них не задумывалась, поскольку стража всегда была обособленной группой, подчинявшейся только своему командиру, Ракхте войны. Чандри ли отдала приказ наказать Гуррехмата? Сделала ли она это по собственной воле, или ею владела Рашматун…

Мои мысли возвращаются к Гуррехмату, который вытирает сопли краем курты.

– Глупые люди! Да как они смеют унижать великого Гуррехмата! – снова завывает он, рыгая дешевым ракси. – Придет день, и я докажу их неправоту! Я выведу правду и справедливость на свет! Подожди, так можно сказать? А, не важно. Я обещаю, что выберусь из этой помойки и собственными руками разорву на куски этого шамана крови…

Я притворяюсь, будто слушаю его болтовню, но рука медленно тянется к рукояти кукри. Меня подстегивает страх: Гуррехмат слишком много знает.

Опасно оставлять его в живых. Не делится ли он своими теориями с каждым встречным, когда трезв, и не верят ли ему, как бы абсурдно ни звучали его слова?

У меня появляется повод его убить.

– Порежь их на ломти. – Гуррехмат затягивает жуткую песню из своих фантазий. – Круши их, колоти и скармливай мышам…

Я хватаю кукри и заношу над ним. Он выбивает кинжал у меня из руки. Но не замечает второго клинка – кинжала поменьше, выкованного на деннарский манер и спрятанного в другом рукаве. Я полосую его по горлу. Его глаза расширяются, когда он понимает, что поздно отбиваться рукой. Острие клинка успевает оцарапать кожу.

Однако он снова уворачивается. Кинжал бьет в воздух, оставляя на шее неглубокий порез.

Я с ревом, вызванным досадой, бросаюсь на Гуррехмата.

На этот раз он готов к атаке. Хватает меня за руку, выкручивает запястье, заставляя выронить кинжал. В нем закипает медленная ярость.

О нет.

– Гуррехмат не дает второго шанса, – растягивает слова бывший стражник. – Если кто-то причинит ему боль, Гуррехмат не успокаивается, пока его не убьет.

Холодный ужас пробирает меня до костей. Гуррехмат легко швыряет меня на землю, коленями прижимая мои локти. Я могу сколько угодно пинаться и вопить.

Прошло десять лет, как его разжаловали, но когда-то он был стражником. И физически мне ни за что его не побороть.

Гуррехмат вертит в пальцах мой второй кинжал.

– Что это? Похоже на деннарский.

Гуррехмат плюет мне в лицо.

– Какого обращения заслуживает деннарский пес? – Он проводит пальцем по лезвию. Теперь это другой человек, не тот, что плакал и всхлипывал. – До того как я стал стражником, я был воином, зарабатывал тем, что убивал твоих сородичей. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало служить Нарду, а не Рашматун. Бог войны лучше вознаградил бы меня за труды.

– Нарду не любит безмозглых рубак вроде тебя, – огрызаюсь я.

– Эй, это кто говорит? Хилый необученный мальчишка, который пытался убить бывшего стражника?

Он утробно хохочет, словно хищник, решивший поиграть со своей добычей. Невозможно. Такого нельзя допустить. Этот человек все еще пьян, а его разум затуманен.

– Я покажу тебе, на что способен безмозглый рубака.

Гуррехмат вонзает лезвие мне в бедро.

Мучительный крик вырывается из горла. Слезы застилают глаза. Боги, как же больно! И я ничего не могу с этим поделать. И что теперь? Великая Рашматун станет жертвой заурядного пьяницы? Эта мысль приводит меня в ярость.

И в ярости не только я.

Илам пробуждается к жизни, и от его страшного крика у меня раскалывается голова. Тело горит, но не от удара кинжалом, а из-за демона. Его сила хлещет, как вода из прорвавшейся плотины, выплескиваясь в мир из глубин моего разума.

Фиолетовый туман застилает глаза. Гуррехмат скатывается с меня, вопя от ужаса.

Илам предстает перед нами, его серебристые глаза горят жаждой мщения.