В Тобольске. – Вызов во Владивосток. – Возвращение в Тобольск. – Переезд в Омск. – Эвакуация в Харбин. – На станции Именьпо. – Хунхузы[86]. – Смерть жены и отъезд из Маньчжурии
Мы распростились, и я потребовал лошадей. На перекладных лошадях благополучно доехал до Тобольска.
В Тобольске прежде всего зашел на монастырское подворье, рассчитывая там получить лошадь для поездки в монастырь, где жила моя семья. Лошадей не оказалось, и я вдвоем с одной монахиней пошел в монастырь пешком. Путь туда показался на этот раз мне коротким – сильно хотелось увидеть близких.
Моя семья, разумеется, была очень обрадована. О моем «расстреле» они ничего не слышали. Игуменья оберегала их от подобных известий. Игуменья распорядилась вытопить баню, и я, помывшись, пошел к семье.
В Тобольске жизнь сытая и в семейном кругу потекла спокойно.
До моего приезда семью, оставшуюся без средств, содержал Ивановский монастырь, в котором мы и продолжали жить после моего возвращения.
Через некоторое время я был вызван во Владивосток генералом Ивановым-Риновым.
Были также вызваны Т.Е. Мельник (дочь доктора Е.С. Боткина) и ее брат Г.Е. Боткин. Все мы получили даровые прогоны и суточные.
Зачем меня вызывали во Владивосток, я не знаю до сих пор. Мельник и Боткин говорили, что хотели быть во Владивостоке со своими близкими (во Владивостоке жил брат покойного Е.С. Боткина), к тому же в Тобольске они чувствовали себя далеко не в безопасности.
Во Владивостоке я жил в поезде генерала Хрещатиц-кого[87]. Ожидал все время, что выяснится, зачем меня вызывали, но так и не дождался.
Многие жители Владивостока зазывали меня к себе и расспрашивали о пережитом. Этим все и ограничивалось. Время идет, но мне никто не объясняет, зачем меня вызвали и чего от меня хотят. Так продолжалось около месяца. Решил ехать назад, к семье. Но не знал, каким способом это мое намерение осуществить. На мое счастье, в Омск шел экстренный поезд английской миссии.
Поездку с этим поездом и устроил мне Гиббс, служивший в это время в миссии. С поездом миссии я благополучно доехал до Омска, а от него на пароходе «Товар-пар» – до Тобольска, куда прибыл 9 июня старого стиля. Здесь я жил до 21 августа, когда за мною приехал адъютант генерала Дитерихса, Борис Владимирович Молоствов. Генерал Дитерихс велел перевезти меня с семьею в Омск.
Из Тобольска выехали мы на пароходе «Ольга». Уже бродили не очень крупные повстанческие отряды, и наш пароход по пути был обстрелян. К счастью, обстрел был безрезультатен.
В Омске хотели для меня реквизировать квартиру, но я остановился у своих знакомых, с которыми списался заранее. Встретили они нас очень радушно.
На другой же день по прибытии в Омск я получил от судебного следователя Соколова просьбу прийти к нему для дачи показаний.
К назначенному времени я был у следователя.
Соколов, производивший следствие об убийстве царской семьи, принял меня очень любезно. Допросы эти продолжались до самого моего отъезда из Омска, до 21 сентября.
В течение этого месяца я побывал у генерала Дитерихса и Верховного правителя адмирала Колчака, расспрашивавших меня о царской семье.
Уже чувствовалось, что большевики приближаются: из Омска вывозили ценности, излишки военных запасов.
Генерал Хрещатицкий предложил мне эвакуироваться в его вагоне в Харбин. Случай представлялся очень удобный, и генерал Дитерихс разрешил мне эвакуацию.
Доехали мы без приключений, но с нами была охрана: впереди шел бронепоезд, а нам всем было выдано оружие. Был в вагоне поставлен и пулемет.
В Харбине у генерала Хрещатицкого мне отвели комнату. Здесь я прожил зиму 1919/20 года.
Генерал Хорват[88] предоставил мне должность заведующего приемкою лесных материалов на станции Именьпо.
Когда я собрался ехать к месту назначения и хлопотал о вагоне для семьи, возникла на железной дороге забастовка. Через неделю забастовка окончилась, я добыл вагон и отправился к месту моего служения.
Я еще находился в Харбине, но на станции Именьпо, узнав о моем назначении, обсуждали этот вопрос. (На железной дороге было брожение, так и не окончившееся вместе с забастовкой.) Решили, что я не кто иной, как полковник из отряда атамана Семенова.
На совещании было постановлено: мой вагон-теплушку по прибытии его на станцию Именьпо загнать в тупик и устроить так, чтобы он был разбит. И действительно, когда мы прибыли в Именьпо, наш вагон был отцеплен и поставлен на запасный путь к порожнему составу.
И вот, как будто случайно, при маневрах паровоза вагон получал такие сильные толчки, что опасность крушения была весьма вероятна.
Все мои семейные плакали. Я велел им лечь на нары, сам же стал у открытой двери. При одном таком толчке свалилась чугунка, и стоявший на ней чайник едва не обварил мою маленькую внучку. Я обратился к начальнику станции с просьбою обеспечить мне с семьей безопасность.
Чувствовалось, что затевается какое-то злое дело. Начальник станции велел поставить вагон в материальный склад, где я и прожил с семьей, пока не подыскали комнату, в которую мы и перебрались.
О том, что было намерение погубить меня с семьей, рассказал мне потом один станционный сторож.
Стал заниматься делами по должности. Подчинен я был заведующему материальным складом. Приходилось ездить в лес, к сопкам, с поездом, в составе 14 двойных вагонов.
Работа была опасная из-за хунхузов. Китайцы-рабочие, в преобладающем большинстве, были людьми добрыми.
Однажды хунхузы чуть не забрали меня в плен. Я прибыл с поездом в лес, расставил вагоны. Начали погрузку. Вижу – из леса выходит шайка хунхузов в составе 30–40 хорошо вооруженных людей.
Я, распределяя лес, ходил около вагонов. Хунхузы приняли меня за крупного железнодорожного служащего и повели с собой в горы. Спас меня сторож-китаец, который, подбежав к начальнику шайки, начал с ним о чем-то говорить. Поговорив между собой, они оба подошли ко мне.
Предводитель хунхузов, протягивая мне руку, спросил на довольно хорошем русском языке:
– Вы не капитан?
– Какой же я капитан, – отвечаю я, – езжу с рабочими поездами в лес, принимаю дрова и шпалы.
– Не надо, отпустить, – сказал предводитель, и меня освободили.
Шайка подошла к поезду, здороваясь за руку со всеми нами, как русскими – поездной прислугой, так и с китайцами – рабочими. Хунхузы стали ходить по вагонам, смотреть, как работают.
Один из хунхузов узнал в одном из рабочих своего врага. Рассказывали потом, что, когда ранее этот хунхуз где-то работал, этот рабочий был старшиной и, вероятно, обсчитывал и обижал его.
Хунхуз велел раздеть рабочего. Приказание было исполнено, несчастного положили на землю и стали бить до потери чувств.
Когда истязание окончилось, рабочие перенесли избитого в вагон. Я его там видел: он был совсем почерневшим. Увидав меня, он попросил пить.
Пролежав месяц, он совершенно оправился от побоев.
В 1922 году мне представилась возможность вместе с семьей переселиться в Эстонию.
Мой зять, который жил в Эстонии, разыскал нас и выписал к себе. Его семья жила и путешествовала вместе со мной.
Жена моя умерла в июне 1922 года, а через девять дней я должен был покинуть Маньчжурию.