Четыре часа мы дали себе на работу и отход. Больше было нельзя: следующая группа могла выйти в любой момент.

Костёр на новом острове не разводили: ельник стоял гуще, чем на старом, и дым из-под него лёг бы между стволами. Вместо огня воткнули лучину в расщеп пня. Она тлела медленно, коптила и света давала ровно столько, чтобы разглядеть буквы, если пригнуться к самой земле.

Бумаги из планшета убитого силезца разложили на плоском спиле старой ели. Рядом легла наша карта с Высоты сто двенадцать — рваная, с грязными разводами, но с читаемой сеткой квадратов.

Антось сидел над немецкими листами, водил пальцем по строчкам и шевелил губами. С чтением немецкого у него было куда лучше, чем у меня: он разбирал слова по слогам, а я давно растерял даже школьный запас.

— Ab… teilung… — выговаривал он. — … geht in zwei… Ket-ten… im Ab-stand… von einer Werst… vor…

— Две цепи, — я провёл ногтем под строкой. — Интервал — верста. Что дальше?

Антось ткнул пальцем в следующую строку.

— Mit der Kont-roll… prüfung… der Mar-kie-rung… be-auf-tragt: Unter-of-fi-zier… — он запнулся, сверился с соседней строкой, потом поднял глаза. — Контрольная проверка разметки. Поручена унтер-офицеру.

— Какому?

Антось выговорил фамилию по буквам. Я её уже слышал — этой ночью, когда Зыков обыскивал убитого старшего. Тот самый силезец, которого Слава взял на тропе и который потом погиб, пытаясь освободиться.

— Подпись его. — Антось прижал лист пальцем. — Тут дата — сегодняшняя.

Значит, проверка разметки назначена на это утро. И поручена человеку, который мёртв. Его начальство об этом пока не знало — иначе у нас над головой уже висели бы ракеты, а по следу шла бы цепь. Мельник говорил, что утром выйдет вторая промерная группа. Бумаги добавляли другое: перед её выходом уже сделанную разметку должен был принять убитый силезец.

Я подтолкнул лист к Антосю.

— Дальше.

Он перевернул бумагу и уткнулся в цифры.

— Пикеты… сорок один, сорок два, сорок три — отмечены как готовые. На сегодня: сорок четыре, сорок пять, сорок шесть… — он провёл пальцем по графе. — Тут ещё: «Torf… ab-bau». Торфяные выработки. Они как раз на карте отмечены.

Я подтянул нашу карту ближе и положил рядом немецкую. Сетка квадратов совпадала — немцы пользовались довоенной мелиоративной картой, перерисованной на кальку. Карандашные пометки ложились на наши квадраты идеально, всё сходилось.

— Где торфяные выработки? — я ткнул пальцем в немецкую карту.

Антось сверился, подумал полминуты и ответил:

— Квадрат К-41. Тут… нарисованы контуры и написано: «tro-cken». Сухо.

Я прижал ноготь к слову.

— Сухо? Что-то тут не сходится…

Я придвинул нашу карту и нашёл тот же квадрат. Контур выработок совпадал, но рядом карандашом было выведено: «воду пустили, 35 г.».

Я провёл ногтем по надписи. Карьер стоял залитым уже шесть лет. Немецкая калька врала именно там, куда вела разметка.

— Антось, — я ткнул в немецкий лист. — Тут что? План прохода цепи?

— «Kette eins… folgt der Markierung… bis zum End-punkt…» — он водил пальцем. — Первая цепь следует по разметке до конечной точки. Вторая — с интервалом, одна верста.

— Конечная точка — где?

Антось сверил карту и планшет.

— Квадрат К-41. Торфяные выработки. Тут стрелка. Они должны выйти на сухое дно карьера и развернуться веером.

На сухое дно, которое шесть лет как под водой.

Я выпрямился и посмотрел на Зыкова. Старшина стоял за моим плечом и слушал, не перебивая. Теперь он понимал то же, что и я: первая немецкая цепь должна была идти по разметке к залитому торфяному карьеру. Вторая двигалась с интервалом в версту и зависела от темпа первой. По их карте карьер был сухим. На деле вода там могла оказаться по пояс, а то и глубже.

— Погоди, — Зыков наклонился к карте. — Они что, вслепую пойдут?

— Нет. Они пойдут по кольям, которые сами поставили. По разметке, которую к утру должен был принять убитый унтер. Колья ведут по сухой гриве, а потом должны вывести на «сухое» дно карьера. Если колы стоят как есть — первая цепь доходит до конца гривы и разворачивается на карьер, который по их бумаге сухой.

— А если колы переставить?

— Если переставить — цепь уходит правее, в карьер раньше, чем планировалось. И не по сухому дну, а по топи. Там, где почва рыскает под ногами и каждый шаг уходит по колено.

Зыков молча свернул карту и затолкал её за пазуху.

— Значит, до выхода цепей.

— До выхода цепей. Последние пикеты разворачиваем с гривы в залитые выработки. Делаем это по их же почерку: та же глубина забивки, тот же наклон, та же тряпка узлом наружу, номера подряд. Чтобы проверяющий, если придёт, не отличил.

— А кто проверяющий? — Зыков кивнул на бумаги. — Подписан-то мёртвый.

— Мёртвый. Значит, принять разметку в назначенный час некому. Либо они потеряют время на замену, либо пошлют людей по тому, что уже стоит. Оба исхода нам подходят.

Я повернулся к мельнику. Тот сидел у еловой лапы, подтянув колени, и не отрывал глаз от планшета.

Я поманил его двумя пальцами.

— Поди сюда.

Он поднялся, посмотрел на меня с явным испугом на лице, но всё-таки подошёл и остановился в двух шагах от плахи.

Я взял его за правую руку и повернул ладонью вверх. Мозоли лежали не там, где им полагалось бы у мельника: не на основаниях пальцев, а поперёк, роговые, жёлтые, глубокие.

— Ты ж говорил, что ты мельник, — сказал я, не отпуская его руку. — А мозоли у тебя… как у того, кто в земле роется.

— И мельник тоже, — он не дёрнулся. — Я уже лет десять при лесничестве состою. При Козловском, при старом: колышки вбивал, делянки размечал, просеки чистил.

Я отпустил его руку и посмотрел на его сапоги. Подкованные, с высоким каблуком, стоптанные неровно — левый сильнее. Такие следы мы видели на тропе. Язэп — так его, оказывается, звали, — стоял и ждал, пока я закончу его щупать.

— Выверни карманы.

Он вывернул, но внутри ничего интересного не было. Так, крошки от табака, обрывок какой-то бечёвки, огниво, кусок бересты с карандашной отметкой — наверно, его собственной, и сухарь немецкой выпечки, надкушенный.

— Когда последний раз ел?

Он покосился на надкушенный сухарь.

— Вечером. Покормили…

— И чем у нас нынче враг кормит? — я сощурился и уставился в его лицо. — М?

— Да как всех. — Он пожал плечами и сразу втянул голову, словно ждал удара. — Кофе дали, суп из общего котелка. Немцы, которые были со мной… они другие. Не такие, как…

Он оборвал себя и сжал вывернутые карманы в кулаках. Кормили его не из доброты. Без местного проводника промерщики на первой же мочажине теряли и темп, и дорогу.

— Тут против сорок второго пометка. — Я развернул к нему лист. — Что там было?

Язэп всмотрелся в графу, помолчал и отвёл глаза.

— Корень под мхом. Кол не лез. Я проволокой верх обмотал и загнал глубже, чтоб не вылетел. Командир ругался, но кол стоял крепко, и он отстал.

— Зачем проволока, а не тряпка?

— Тряпка на мокром месте гниёт за два дня. Проволока — нет. Я думал, не скоро тут будем, хотел, чтоб держался.

— А сколько их всего? Кольев?

— Сорок три. Сорок первый, второй и третий поставили вчера вечером.

— Сколько человек было в вашей группе?

Язэп загнул на ладони пять грязных пальцев.

— Старший — обычно унтер, двое солдат-промерщиков, проводник с собакой и я. Проводник тоже солдат, только на промере идёт впереди. Собака немецкая. Без команды не бросается, но чужого почует — подаст голос.

Пять. Теперь ночной счёт сходился: четверо немцев и местный, которого Антось не разглядел.

— Эту карту узнаёшь? — я развернул к нему немецкую кальку.

Язэп придвинулся, но руками бумагу не тронул. Провёл ногтем над контуром выработок, потом перенёс палец на нашу карту.

— Старая, довоенная. Отец при лесничестве состоял, я с ним делянки размечал. Только тут неправда: карьер после тридцать пятого залило. Твёрдый край идёт левее, до трёх ольх. Правее вода местами по грудь, а под нею резаный торф — ноге не за что зацепиться.

Вот этого на картах не было. Карты говорили, что выработки затоплены. Язэп показал, где именно человек перестаёт идти и начинает тонуть.

Я отошёл к пню и сел. Голова работала, и работала хорошо — первый раз за несколько дней. Лекарство, сон и Дашин отвар сделали своё дело, и я собирался воспользоваться этим, пока снова не полегло.

Зыков подошёл и молча встал рядом, ожидая, когда я вынесу вердикт.

— Итак, что мы имеем. — Я прижал пальцем последний отрезок разметки. — Проверяющий мёртв. Первая цепь держится кольев; вторая идёт с заданным интервалом и зависит от её темпа. Всю линию трогать не надо: достаточно плавно отвернуть последние пикеты с гривы туда, где под водой резаный торф.

— А толку? — Зыков тяжело выдохнул. — Ну сменим мы их планы, они ведь всё равно поймут, что где-то и что-то не так.

— Верно. Но первая цепь свернёт в резаный торф и встанет. Вторая упрётся в неё сзади. Пока немцы проверят карту, снимут людей и протянут новый створ, мы уведём своих.

— А сколько тогда кольев придётся переставлять?

— Два существующих: сорок второй и сорок третий. Сорок первый оставим якорем, а сорок четвёртый поставим новый — так, чтобы створ плавно ушёл правее, в карьер. Номер на нём нужен тем же почерком.

Зыков провёл пальцем по цифрам в ведомости.

— Кто ставил номера? Старший?

Язэп отлепился от ели.

— Нет. Я.

Мы оба повернулись к Язэпу. Он стоял у ели и смотрел на нас, и лицо у него было как у человека, который ждёт приговора, но уже не пытается его избежать.

Зыков положил ладонь на рукоять ножа. Мельник увидел это, попятился и упёрся спиной в ствол.

Я поднял руку.

— Отставить.

Зыков не убрал руку.

— Стас, он водил немцев по нашим тропам. Он знает остров, знает гряду, знает тропу к Кукуевке. Вернётся к своим, придут немцы, заберут его, и он приведёт их…

— Он вернётся к тем, кто его послал. К тем, кто держит жену и дочь.

— И приведёт их сюда, — Зыков сильнее сжал рукоять.

— Сюда — может. Поэтому после его ухода этот остров для нас кончился. Вернёмся мы с кольев или нет, до назначенного часа уводишь людей на следующую кочку. Если Язэпа дожмут, он приведёт немцев к пустым елям и старым следам.

Зыков посмотрел на четыре носилки у лазарета, затем на чёрную воду между стволами. Только после этого убрал руку с ножа.

— Язэп, — я повернулся к мельнику. — Расскажи нам про жену, про дочь, про то, как ты оказался с немцами.

Он начал с Кукуевки, сбился на мельницу, потом вернулся к тому утру, когда пришли немцы. Жена и дочь жили в одном доме у края деревни.

Когда немцы пришли на хутор, его вызвали к коменданту. Не били, не допрашивали — просто сказали: ты знаешь болото, ты будешь водить померщиков. Если откажешься или сбежишь, жену и дочь расстреляют. Если будешь послушен, их не тронут.

— Я бы убежал, — сказал он, глядя в землю. — Я бы утопился в этой топи, если б не они. Но они там. Кто-то из хутора, когда пришли немцы, рассказал им, что у меня есть родня… и если я не сделаю то, что они просят, они придут в Кукуевку и… вы и сами всё поняли. Если я не вернусь к назначенному часу…

— Вернёшься, — перебил я.

Он поднял голову.

— Вернёшься. — Я придвинул к нему планшет. — До назначенного часа. Расскажешь правду ровно до того места, где она начинает вредить нам: началась стрельба, ты рухнул в мочажину и пополз от тропы. Кто напал, не видел. Кто из немцев выбрался, не знаешь. До Кукуевки добрался один, мокрый и ободранный.

— Тот солдат, который ушёл, расскажет про засаду.

— И пусть. Ты засаду не отрицаешь. Ты в неё попал и спасал свою шкуру. Тебе не обязаны поверить навсегда — достаточно, чтобы несколько часов не поставили к стене и не потащили твоих из дома.

Он провёл ладонью по лицу, размазывая подсохшую грязь.

— А колышки?

— Сначала покажешь нам глубину, наклон, узел и номер. Потом уйдёшь. Если спросят про остальных — после первых выстрелов ты никого не видел. Ничего не придумывай сверх этого.

Он несколько раз перенёс вес с ноги на ногу, потом выпрямился.

— Сделаю.

Я посмотрел на Зыкова.

— Мы должны успеть до выхода первой цепи. Работаем втроём: я, Фрол и Язэп. И Петьку надо взять.

— Фрол только смотрит и меряет, — Даша перехватила меня за запястье прежде, чем я успел отвернуться. — Колья забивает Язэп. Ты ничего не несёшь и не лезешь в глубокую воду. Один раз упадёшь или снова пойдёт кровь — поворачиваете назад, готов створ или нет.

— Принял.

— Я пойду, — Зыков отпустил ремень автомата и шагнул от плахи.

— Нет. Ты остаёшься за старшего. Вернёмся мы или нет — через четыре часа уводишь людей на следующую кочку. Всех. Этот остров Язэп уже видел.

Он принял это так, как принимал всё последнее время: молча, с той тяжёлой покорностью, которая была хуже спора.

Мы вышли вчетвером. Язэп шёл первым, я — за ним, Фрол замыкал. Петька нёс узел с тряпками и верёвкой и старался ступать в мои следы.

До гривы было полверсты по воде. Язэп шёл по кочкам и на каждом опасном месте показывал жердью: здесь держит, здесь под мхом корень, здесь яма.

Первый кол стоял шагах в двадцати от края гривы. Язэп присел у него и отвёл ладонью мох от основания.

— Смотрите.

Кол был вбит в мох на глубину ладони, наклонён влево — градусов на десять от вертикали. На верхушке, обмотанная вокруг сучка, висела тряпка, завязанная узлом наружу. На боковой грани кола, вырезанная ножом, стояла цифра 41.

— Глубина — ладонь. Не больше и не меньше. — Язэп упёр ребро ладони в основание кола. — Старший мерил сам. Наклон вот такой. Ставил солдат, старший проверял. Узел всегда наружу. Почему — мне не ответил.

— Почему наружу? — Фрол присел рядом.

— Чтобы видно было издали, — пояснил я. — Узел наружу — тряпка торчит. Узел внутрь — тряпка прилегает, и с двадцати шагов не разглядишь.

Фрол обхватил кол у основания, пощупал срез и проверил, как тот держится в мху.

— Сосна. Свежая. — Фрол провёл большим пальцем по срезу. — Ножом тесали. Заготавливали заранее, пачками.

— Так и есть, — кивнул Язэп. — У них были готовые. Привезли на подводе, вязанками по двадцать штук.

— Расстояние?

Язэп вытянул руку вдоль створа.

— Пятьдесят шагов.

— Покажи, как делаешь номер.

Язэп достал из кармана нож с рукоятью, обмотанной чёрной тесьмой, и вырезал на ближайшем сухом сучке цифру. Резал короткими движениями: сначала вертикаль, потом наклон, потом засечки. Цифра вышла ровная, с лёгким наклоном вправо. Фрол повторил в воздухе последнее движение ножа.

— Смогу.

Сорок первый мы не тронули. Фрол отмерил назад до предыдущего пикета и покачал головой:

— Этот якорный. Сдвинем — между ним и сороковым сразу лишние шаги появятся.

Значит, поворачивать надо было постепенно.

От сорок первого Язэп отсчитал пятьдесят шагов, забирая чуть правее прежней линии. Сорок второй вынули из старой лунки и перенесли всего на десять шагов к карьеру. Проволочную скрутку оставили как была: два оборота, короткий хвост вниз. Язэп вогнал кол глубже соседних, а Фрол, стоя рядом, проверил наклон ладонью.

Петька вернулся к старой лунке, наполнил её водой, уложил сверху пласт мха и прижал жердью. След от кола исчез. Осталась примятая кочка, каких вокруг были сотни.

Сорок третий отвели ещё правее. Язэп забивал, Фрол мерил расстояние и дважды заставил переставить кол на полшага, пока между пикетами не осталось ровно пятьдесят. Под ногами уже хлюпало; линия не перескакивала в сторону, а медленно загибалась к тёмной кромке выработок.

Для сорок четвёртого Фрол выбрал на гриве молодую сосенку той же толщины и показал Петьке, где резать. Язэп вырезал номер своим ножом. Новый кол встал через пятьдесят шагов от сорок третьего, у развала старой ольхи, ещё на десять шагов правее прежнего направления. Узел наружу, наклон влево, глубина в ладонь.

Мы вернулись по старому створу и закрыли обе пустые лунки мхом и водой. Фрол осмотрел новую линию от сорок первого пикета: сначала почти прямо, затем лёгкий поворот, а дальше — гладкий сфагнум над резаным торфом.

— Теперь поведёт, — выдохнул он. — Не сразу. Тем и хорошо.

Перед уходом Язэп повёл меня вдоль кромки карьера. Шли медленно, по колено в воде, и он показывал мне границы по зарубкам на ольховых стволах, что росли по краю. Зарубки были старые, довоенные, и он их обновлял, проходя с немцами: три косых зарубки на высоте пояса, на каждом третьем стволе.

— Это чтобы знать, где твёрдо, а где нет, — сказал он. — Под зарубками — кромка. Левее — держит. Правее — провал. Если идти по зарубкам, выйдешь к дальнему ручью, а оттуда — к Кукуевке.

— Немцы эти зарубки видели?

— Нет. Я бил, когда отставал. Они шли впереди, я — позади.

— Хорошо. Запомню.

Мы вернулись к гриве. Фрол и Петька ждали у последних кольев. Язэп остановился между нами. Рука с ножом повисла у бедра; взгляд перескочил с Фрола на меня и замер.

— Я могу уходить?

— Да, — кивнул я. — Помни: началась стрельба, ты упал в воду и пополз от тропы. Кто напал и кто ушёл — не видел. Ничего сверх этого.

Он кивнул и ушёл вдоль зарубок, к дальнему ручью. А потом с южной стороны, от Красного, донёсся звук.

Сначала — глухой, мерный, как стук сердца большой твари. Потом он распался на шаги. Много шагов. Немцы поднимали людей. Тот, который ушёл с тропы, добрался до своих раньше, чем мы думали, и поднял тревогу. Или командир в Красном решил не ждать выхода промерщиков.

Я толкнул Фрола в плечо.

— Пошли.

Мы ушли с гривы, и последним, что я услышал с той стороны, был лай собаки.