— Гена, — позвал я.

Он подошёл, посмотрел на шпагат, на отпечаток.

— Промерщики, — Гена повертел обрывок в пальцах. — Малая группа. С бумагой, рулеткой. Тут ещё, глянь, — он указал на отпечаток рядом. — Собака с ними.

Он покосился на меня.

— След свежий. Часа четыре-пять. Назад уже не пойдут. Думаю, сейчас они на базе.

— И что это нам даёт? — спросил Зыков.

— Они нам нужны, — я повернулся к старшине. — Взять их, когда начнут мерить следующий участок. Забрать планшет старшего, узнать, какие точки уже промерили и куда пойдут завтра.

Зыков посмотрел на меня внимательнее.

— По-тихому снять группу и забрать бумаги?

— Верно. Но по следу сейчас не пойдём. До острова ведёшь ты. Антося надо вызвать уже сейчас. Если промерщики выйдут ночью, второго случая не будет.

Зыков посмотрел на кровь в мху, потом на след.

— Ефремов!

— Я!

— Антося в лицо знаешь? Нитку до секрета помнишь?

— Так точно. По зарубкам на орешнике.

— За сколько доберёшься?

— Час, если по кочкам.

— За час и вернёшься, — сказал Зыков. — Не гони так, чтобы самому остаться в топи.

Боец кивнул, скинул сапоги, оставшись в портянках, и нырнул в туман. Брызг почти не было — умел ходить по болоту.

Я посмотрел ему вслед и тут же согнулся пополам — накатил кашель. Я давил его, прижимая рукав ко рту, пока не почувствовал во рту знакомый металлический привкус. Выплюнул тёмное в мох.

Зыков молча забрал у меня жердь и поставил Гену рядом.

— До острова между вами, — сказал он. — Ещё раз кровь пойдёт — понесём.

Я кивнул. Спорить тут было не с чем.

Мы двинулись дальше, длинной ниткой пробираясь между мочажинами к нашему острову. Туман начал редеть, и над ним проступили верхушки сосен. Где-то там, впереди, за топью, был наш остров, и к нему мы вышли к середине утра.

Даша встретила нас у родника. Молча, без вопросов. Посмотрела на Архипа — тот шёл сам, но левая рука висела, и морфий начинал сдавать, — и повела его в лазарет.

— Кипяток. Соль. Чистую марлю. И свет сюда, — Даша ткнула Косте пальцем в сторону печурки.

Костя растопил печурку, и, когда вода закипела в жестянке, Даша начала работать.

Сняла повязку. Края раны разошлись, из глубины снова сочилась тёмная кровь. В размочаленной ткани застряли земля и волокна телогрейки. Даша промывала рану тёплой кипячёной водой со слабым раствором соли, выбирала то, что видела, и в конце рыхло прикрыла чистой марлей, оставив край для оттока. Архип сидел на нарах, и Костя держал его за плечи, и старик не издал ни звука. Только выдохнул — длинно, рвано, — и закрыл глаза.

Даша подняла снятую повязку. Губы у неё сжались, складка между бровей стала глубже.

— Двое суток. Может, трое, чтобы добраться до хирурга, — сказала она. — Потом можем опоздать. Рана грязная, рука не работает. Пойдёт жар, запах или почернеют края — начнётся заражение. Тогда потеряем не только руку. Нам нужен хирург, стол и эфир — то, чего у нас нет.

— За двое суток мы что-нибудь придумаем, — я упёрся ладонью в край нар.

— Ты это говоришь каждый раз! Где ты его достанешь? — Даша скомкала повязку, и между её пальцами выступила мутная влага.

— Даша, мы каждый раз что-нибудь да придумываем, — я покосился на неё. — И каждый раз мы выпутываемся из сложных ситуаций.

Она разжала пальцы, свернула повязку и сунула в жестянку с кипятком — кипятить, чтобы использовать снова. Ткань была дефицитом, и Даша экономила её, как патроны.

Я вышел к роднику.

Совет я проводил сидя у пня, уперев локти в колени. Так тело меньше мешало соображать, а соображать надо было много. Собрались Зыков, Тарасов, Гена, Фрол. Даша осталась в лазарете. Её часть решения уже прозвучала: двое суток.

— С базы снимаемся, — начал я. — Завтра. Базу сворачиваем.

— Почему? — Тарасов шагнул вперёд. — Мы столько всего здесь сделали…

— Потому что такими темпами уже завтра они выйдут к этой гриве. С промерами, с собакой, с картой местности.

Тарасов промолчал. Спорить он умел, но здесь слова кончились.

— Вес распределяю заново. Зыков, ты берёшь оружие и патроны. Тарасов — продовольствие и инструмент. Гена — связь и провод. Фрол — всё своё, что осталось. Всё, что не входит в одну ходку, — в схрон на гряде.

— Куда уходим? — Зыков присел над картой, уперев ладонь в край пня.

— На запасной остров, через дальний рукав. Место, которое Чук показывал, — сухая кочка с ельником. Меньше, хуже, но подальше от гривы. Оттуда пустим след к восточной стороне Кукуевки, не заходя к домам.

Тарасов поднял голову.

— К Кукуевке? Зачем?

— Не в деревне. На старой вырубке восточнее. След к жилью не подводить.

Я расстелил на пне карту, которую мы сняли с Высоты 112 ещё неделю назад. Рваная, мятая, с грязными разводами — но сетка на ней была видна. Квадраты, нанесённые от руки, с номерами в углах.

— Смотри, — я положил рядом Петину бересту. — Пикеты сорок один, сорок два, сорок три. На карте эти номера ложатся вдоль одной линии — через соседние клетки, прямо к нашей гриве.

Тарасов наклонился, посмотрел, потом поднял на меня глаза.

— Значит, они знают, где мы.

— Они знают, где болото. Где мы — ещё нет. Но промерщики ходят каждую ночь, и каждый раз ближе.

Тарасов провёл пальцем от нашего острова к Кукуевке и задержал ноготь на пустом квадрате.

— А ложный лагерь — зачем?

— Чтобы они нашли. Костры по мокрому лапнику — дым, но не огонь. Следы к воде — свежие, множественные. Гильзы — наши, трофейные, немецкие, вперемешку. Ветошь на кустах, обрывки бинтов. Всё, что говорит: тут было двадцать человек, и они ушли на восток.

— Кукуевка — это далеко, — Зыков отмерил расстояние на карте двумя пальцами.

— Недалеко. Вёрст пять, если водой. Тарасов берёт двоих своих: с одним ставит лагерь, второго сразу пускает на отвод. К ночи все трое должны вернуться назад.

— Моих и так мало!

— Один поможет тебе с лагерем. Второй уведёт след. Меньше не выйдет.

Тарасов кивнул. Принял молча — с той злостью, которая не выходила наружу, а уходила куда-то в голову. И я понимал, что рано или поздно он сорвётся.

— И последнее, — я повернулся к Зыкову. — В городе мы оставили след. Вчерашней ночью, когда Ганна вела семьи к кирпичне, у пролома появилась посторонняя баба. Привела дочь Стефана и ушла. Про точку знали Ганна, путеец и я, а эта пришла прямо к пролому, не ища. Значит, кто-то четвёртый сказал ей, куда идти.

— И этот четвёртый знает про кирпичню, — Зыков провёл большим пальцем по ремню автомата.

— Знает. После взрыва кирпичню будут проверять. Но главное — в Гродно за одну ночь опустели три двора путейцев. Восемь человек ушли оттуда к кирпичне, девятая пришла отдельно. Если немцы проверяют подворные списки, а они проверяют, то три пустых двора…

— Это трое исполнителей, — Гена сдвинул лежавшую на пне карту и посмотрел на меня.

— Верно. Если немцы сложат пустые дворы с диверсией на путях, они возьмут всех троих. И Богатырёва — первым.

— Связь с Богатырёвым, — Зыков посмотрел на меня. — Надо… оборвать. Больше никаких встреч и так далее.

— Связь обрываем молчанием, — сказал я. — Никаких людей в город. Любая записка сейчас приведёт к Богатырёву быстрее нас.

Я позвал Чука.

Пацан вынырнул из-за земляного вала, где сидел, поджав ноги, и ждал.

— На сосну. Снимешь Петю, заберёте верёвку и всё, что оставили у наблюдательного места. Потом — в землянку за Мурзиком и оба к Даше. Из лагеря больше никуда.

— А Богатырёв?

— Если он умный, сам ляжет на дно. Если нет — ты его уже не спасёшь, только приведёшь к нему хвост.

— Понял, — Чук кивнул и ушёл. Бесшумно, как всегда, — только щиколотки блеснули в тёмной воде и пропали.

Я остался у пня, и меня трясло. Мелко, непрерывно, от усталости и от того, что кора перестала действовать. Даша вышла из лазарета, посмотрела на меня, ничего не сказала. Прошла мимо, к роднику, набрала воды в кружку и поставила рядом со мной на пень.

— Пей и иди ложись.

— Не могу.

— Можешь! Архип спит, Фрол сидит, Зыков на охранении. Ты — не нужен им сейчас, иди отдохни.

На этот раз я не спорил. Лёг у стены лазарета и провалился до сумерек. Разбудил меня Зыков — уже собранного Антося привели, Тарасов возвращался, а кашель впервые за день оставил мне несколько спокойных вдохов.

Ложный лагерь восточнее Кукуевки был готов, а отводный след огибал деревню и уходил дальше на восток. Тарасов доложил это коротко, не садясь.

К ночи мы сидели на тропе, за поворотом гривы, — я, Зыков, Гена, Ефремов, Слава и Антось. Тропа шла по сухому, между двумя мочажинами, и была единственным путём, по которому можно было пройти от южной окраины болота к северной, не увязнув.

Антось сидел рядом со мной, и его лицо в темноте было тёмным пятном без черт. Он говорил тихо, ровно, без запинок.

— Старший — силезец. Выговор тяжёлый, «р» картавит по-ихнему, не по-нашему. Он говорит мало, команды короткие. Второй — младший, баварец или откуда-то с юга. «Ш» мягчит. Просил горячего, когда проходили мимо меня вчера. Я лежал в орешнике, метрах в двадцати. Он жаловался, что чай остыл. Третий не говорил. Может, местный, может, просто молчит. Четвёртый — с собакой. Собака на длинном поводке, овчарка, сука. Голос ровный, не рвётся. Ходит по сектору между кольями.

— Откуда знаешь, что по сектору между кольями? — я наклонился к Антосю, чтобы не повышать голос.

— Собака ходит зигзагом. От кола к колу, не от запаха к запаху. Если бы по следу — то шла бы по прямой, с рывками. А эта ходит ровно, поводок натянут влево-вправо. Ведут её, а не она ведёт.

— Значит, собака — не следовая. Сторожевая.

— Сторожевая, — подтвердил Антось. — На длинном поводке, при проводнике. Если учует чужого, то загавкает, но сама не пойдёт.

— То есть, просто остановится и будет лаять? Сомневаюсь в этом.

— Поверь, командир, я в этом разбираюсь.

— Хорошо. Старшего берёт Слава. Гена — второго. Ефремов — третьего. Зыков — проводника собаки. Я держу всю тропу и того, кого мы не посчитали. Антось, собака твоя.

Антось лишь кивнул.

— Лаять она не должна. Как управишься, оставайся слева, у мочажины. Если кто-то рванёт в болото, по темноте за ним не лезем. Кого сможем — берём живым. Старшего в первую очередь. Что делать дальше, решим после бумаг и тревоги.

— А если местный вооружён? — Гена поправил ремень автомата на плече.

— Тогда снимаем. Но моя работа — не дать ему уйти, пока вы заняты своими.

Я положил вальтер перед собой на мох.

— И ещё. Если кашель поднимется, Зыков отменяет засаду без моего согласия. Это условие я произнёс сам, чтобы потом не притворяться, будто его не было.

Мы сидели и ждали. Через час Антось поднял руку.

— Идут, — выдохнул он. — Собака идёт первой!

Я прислушался, но ничего не услышал. Подумал: мол, может, ему показалось? Но нет. Вскоре послышался лёгкий шелест и негромкий рык.

Антось тут же ушёл в темноту. Гена показал рукой: мол, движение где-то левее, у края мочажины, где тропа сужалась и кусты подступали вплотную… и тут мимо прошла собака. Я услышал её дыхание и шорох поводка по траве. Проводник шёл за ней метрах в пятнадцати, а то и больше.

Звук, который издала собака, был коротким и тихим. Выдох, даже… как будто ей выбили воздух из лёгких, и она не успела ничего, только выпустить его. Поводок дёрнулся, натянулся и ослаб.

Дальше была очередь проводника. Я слышал, как он остановился — поводок ослаб, собака не подавала голоса, и человек замер, не понимая, что случилось. Он стоял секунды три, может, четыре, и этого хватило.

Зыков убил его быстро… и потащил тело к нам, в кусты.

Фонари показались раньше, чем я успел различить следующие шаги. Немцы шли следом за собакой и проводником. Старший — силезец — держался шагах в тридцати позади проводника; за ним, с промежутками, ещё двое. За последним, почти вплотную, двигалась четвёртая тень — без фонаря.

Старший дошёл до Славы и исчез — будто провалился в мох. Коротко хрустнула ветка, немец дёрнулся, но Слава уже прижал его лицом к земле и завернул руку за спину.

Я не поднялся. Лежал на второй стороне тропы с вальтером на мху и держал в прицеле последнюю тень, шедшую без фонаря. Моя работа начиналась там, где наш счёт не сходился.

Второго взял Гена. Быстро, без шума — обхватил сзади, прижал, и тот обмяк, может, от удара, может, от страха.

Третий, похоже, заметил, как Ефремов поднялся ему навстречу. Бросил фонарь, шарахнулся влево — туда, где Гена держал второго, — и с ходу полез через кусты. Ефремов метнулся ему наперерез, ветки затрещали, а потом один за другим прозвучали два хлопка.

— Ушёл? — я приподнялся, всматриваясь в темноту.

— Ушёл, — отозвался из кустов Ефремов. — По мне стрелял, но промазал. Я в ответ палить не стал. Его двух хлопков и так хватило — сейчас за полболота услышат.

— Плохо, — я повернулся к Антосю, который уже вернулся от мочажины. — Если выберется к своим, поднимет тревогу. Отсюда до их базы сколько?

— По сухому ходу около часа. Если в темноте тропу не потеряет.

— Значит, работаем быстро. Потом уходим.

Ефремов выбрался на тропу, прижимая ладонь к рассечённой веткой щеке. Мотнул головой и зло сплюнул под ноги.

Слава стянул старшему руки его же ремнём, затолкал в рот свёрнутый рукав и уложил лицом в мох.

Зыков появился рядом ровно в тот момент, когда Гена обо что-то споткнулся. Послышалось человеческое поскуливание, и Гена, матерясь, схватил с земли немецкий фонарь и посветил туда, где была «преграда».

В темноте, в грязи, прямо на животе и с руками на затылке лежал человек.

— Не стреляйте, — просипел он по-русски. — Я не с ними! Меня заставили!

Я подошёл, присел рядом, вгляделся в лицо, которое подсвечивал Гена.

— Кто ты?

— Сам я из Кукуевки. Жена с дочкой там. А мельница у меня возле Бойска, на ручье.

— Почему ты с ними?

— Они утром на мельницу пришли, — он не убирал руки с затылка и всё сильнее вдавливал пальцы в волосы. — Сказали: либо ведёшь, либо расстрел на месте… а у меня жена… и дочка…

— Бойск далеко?

— Хутор в паре километров отсюда. Мельница на ручье, за околицей.

— Ты знал про тропу?

— Знал. Я её сам чистил! От корней, от валежника, чтоб по ней ходили.

— Зачем?

— Она в обход идёт! — мельник наконец оторвал одну руку от затылка и махнул куда-то в сторону камышей. — Мимо Кукуевки, через топь. Я хотел, чтоб они здесь ходили, а не через деревню. Чтоб не топтали огороды! Чтоб не заглядывали в окна! Чтобы они ушли…

Убить его было проще всего. И хуже всего.

«Прибить? За то, что пытался увести немцев от своей деревни?»

Пойдёт с нами. На острове разберёмся.

— Вставай, — я ухватил его за рукав. — Пойдёшь с нами.

Он убрал руки, упёрся в грязь и начал медленно подниматься. Пальцы скользили по мокрому мху, плечи он втянул и всё время косился на мои руки.

За спиной коротко завозились. Старший каким-то образом вытащил из рукава плоский нож, резанул по мокрому ремню и поднялся на колено. Кляп выпал в грязь. Слава дёрнул его назад и полоснул ножом по горлу раньше, чем тот успел набрать воздух. Немец захрипел, забил сапогами по мху и через несколько секунд обмяк. Второй так и не пришёл в себя. Гена присел возле него, приложил пальцы к шее, потом поднял на меня глаза и покачал головой.

Зыков за это время обыскал старшего. Вытащил планшет, пачку бумаг, карандаш, перо, флягу. Протянул мне планшет.

— Цифры вижу, — сказал Зыков. — Завтрашняя дата, пикеты сорок четыре, сорок пять и сорок шесть. И стрелка сюда. Остальное сам читай.

Я открыл планшет, подозвал Гену, чтобы тот подсветил, и начал осматривать карту. На первом развороте была аккуратная сетка, ровные квадраты, номера, пометки карандашом. Рядом с ними — цифры глубин, отметки промеров, стрелки, указывающие направление движения. На обороте — список фамилий, должности, номера подразделений.

— Гена, — я протянул бумаги. — Смотри. Это то, что нам нужно.

Гена взял, быстро пробежал глазами, кивнул.

— Это карта болота. С нашими маршрутами она совпадает.

— И ещё, — Зыков достал из кармана старшего маленький блокнот. — Тут тоже какие-то записи… я не понимаю немецкого… сам глянь.

Я взял блокнот, пролистал и увидел кучу всяких дат, цифр и перечёркнутых записей, но самое важное, что было там, — это одна строчка, обведённая дважды. Там была завтрашняя дата и точка — остров.

Твою же мать…

— Что вы должны были проверить завтра? — я посмотрел на мельника. — Остров?

— Д… да…

Я задержал палец на обведённой строке, потом захлопнул блокнот.

— Завтра на остров придут немцы… и… так, стоп, немцы… — я вновь повернулся к мельнику. — Группа, которую ты вёл, — она единственная или ещё есть?

— Каждый день группа меняется, — мужик покосился на тела и втянул голову в плечи. — Бригад всего четыре… сегодня — эти. Завтра — другая… вторая.

— Значит, утром сюда должна выйти вторая бригада, — я сунул блокнот за пазуху. — Но ждать утра они не станут. Тот, который ушёл, поднимет тревогу раньше.

— Тогда поисковая группа может выйти уже ночью, — Зыков подхватил с земли планшет и затолкал бумаги обратно. — Нужно уходить прямо сейчас, Стас!

— Верно. Забираем бумаги и возвращаемся.

Мы тут же выдвинулись обратно. Мельник шёл между мной и Зыковым, и я видел, как он вздрагивает от каждого шороха, как будто ждал выстрела в спину. Пускай идёт. Пока что я видел в нём человека, который хотел, чтобы его деревню не трогали.

На острове мы оказались через полчаса. Первым нас встретил один из дозорных, который тут же получил информацию и умчался предупреждать остальных. Так что у землянок нас уже ждала Даша — возле лазарета, с сумкой, набитой бинтами и склянками.

— Я всё собрала, — Даша перехватила сумку повыше и шагнула ко мне. — Что случилось? Дозорный говорил так быстро, я ничего не поняла.

— Один ушёл, — я стянул с плеча планшет и перехватил ремень в руке. — Если доберётся до своих, поисковая группа может выйти ещё ночью. А утром сюда в любом случае придут промерщики.

— Но… как?

— Даш, потом, — я потёр ладонями лицо и оглянулся на землянки. Возле них уже двигались люди, вытаскивали мешки, оружие, свёрнутые одеяла. — Сейчас надо собираться.

Даша прижала губы, подхватила сумку и повернулась к лазарету. В этот момент из-за земляного вала выскочил Костя — растрёпанный, в одной гимнастёрке:

— Сколько у нас времени?

— Не знаю, — я поймал его за плечо, когда он попытался проскочить мимо. — На сборы — полчаса. Потом уходим, готово всё или нет.

Даша перехватила того самого дозорного за рукав и подтолкнула к Косте:

— Носилки делайте. Четыре. Архип и трое из дальней землянки сами не дойдут.

Через десять минут у лазарета лежали четверо наскоро связанных носилок. Косте и дозорному помогли Ефремов и двое тарасовских.

Весть уже разошлась по базе. Зыков отправил двух связных снимать дальние секреты: возвращаться на остров им запретили, оттуда они должны были идти прямо к запасной кочке. Тарасов открыл схрон на гряде, и туда полетело всё, что не помещалось в одну ходку.

Троих лежачих принесли из дальней землянки первыми. Кузьмин ещё понимал, что происходит; Хомутов лежал с открытыми глазами; третий дышал часто и неглубоко. Все, кто мог идти сам, сбросили часть груза. Под каждые носилки назначили по двое, а носильщиков меняли на каждой сухой кочке.

Петя пришёл вместе с Чуком. Из-за пазухи у него торчала рыжая голова Мурзика. Кочегар шёл рядом с Геной; провод, как и прежде, висел у связиста за пазухой. Перед самым выходом кочегар отдал ему маленькую деталь, вынутую из телефонного аппарата. Гена завернул её в тряпицу и убрал к проводу: разбираться будем уже на новой базе.

Через двадцать минут мешки легли на плечи, оружие разобрали, землянки опустели. Архип лежал на передних носилках, Даша шла рядом, держала его за руку. Мельник нёс мешок с припасами — вызвался сам.

Мы сошли с острова и длинной ниткой двинулись к дальнему рукаву топи. Зыков вёл, Ефремов замыкал. Я шёл в середине, рядом с мельником; Гена держался с другой стороны. Костя сунул мне жердь и предупредил: один раз оступлюсь — дальше понесут.

Мельник шагал рядом со мной.

— А если они найдут мою деревню? — мельник крепче прижал мешок к груди. — Если поймут, что я ушёл с вами? Если они доберутся до жены и дочки…

— К деревне следа нет, — сказал я, придерживая его за локоть, когда он оступился на подводном корне. — Тарасов пересёк вашу тропу дальше и увёл отпечатки на восток. Если немцы пойдут за нами, мимо домов пройдут боком.

К рассвету мы добрались до запасного острова. Маленькая сухая кочка, поросшая ельником, со всех сторон закрытая водой и камышом. Передние носилки с Архипом упёрлись в нижние еловые лапы. Остальные встали за ними, вплотную, плечом к плечу…