Интерлюдия. Гродно

Утром в Гродно, в бывшей табельной при депо, топилась печь. Печь была голландская, облицованная изразцами с отколотыми углами, и топили её теперь не дровами, а старыми шпальными обрезками, которые давали жар и копоть. В табельной пахло папиросами, печной гарью и потом.

Юзик Барташ сидел на табурете у печи и смотрел на огонь. Его выдернули прямо со смены, и он не знал, чего ему ожидать. Он был дежурным путейцем в свои тридцать четыре года, а ещё состоял в знаменитой бригаде Ковальчика. Правда, это было до войны… теперь же его смена была под номером два.

— Ну и шо там? — Он пялился на огонь и говорил сам с собой. — Это из-за случившегося, да?

Он не знал, что его ждало дальше. Смена кончилась в шесть, в шесть ноль-пять его окликнул польский полицай у деповских ворот и сказал: «Пройдёшь со мной». Его не пытались там арестовать или обыскать, просто сказали: «Иди» — и указали направление. Собственно говоря, Юзик пошёл без лишних вопросов, ибо понимал: ему некуда деваться.

И тут послышались шаги за спиной. Юзик обернулся и увидел человека в чистом плаще. Он не был ни жандармом, ни немецким офицером. На вид самый обычный штатский. Правда, вся одежда выдавала в нём немца. Не наша она была… совсем не наша. Вслед за человеком пришли двое солдат, которые волокли за собой небольшой стол. И по их лицам было видно, что стол — тяжёлый.

Сам «гость» не представился. Сел рядом с Юзиком у печи, дождался, когда между ними поставят стол, и подвинул к нему жестяную коробку с печеньем. Такого на родине Юзик ещё не видел. Чужое оно было. Вражеское.

А затем «гость» заговорил, причём по-русски. Мягче, чем говорили в Гродно: без местного твёрдого «г», без белорусских оборотов, которые лезли в русскую речь. Чистый, ровный, выглаженный русский, но с еле заметным иностранным акцентом.

— Тёпло здесь у вас. — Человек придвинул коробку вплотную к Юзику. — Держи. Тебе надо поесть: разговор будет долгим.

И человек заговорил о ремонте путей, о графиках смен, о том, что депо работает и работает хорошо, и что работники железной дороги — люди нужные, и новая власть это понимает. Юзик слушал и кивал. Брал печенье и жевал, потому что лучше было молча кушать, чем отвечать явному врагу.

Но когда «разговоры» про работу закончились и, казалось бы, немцу больше нечего было говорить и спрашивать, он начал выкладывать бумаги. По одной, не торопясь… клал на стол перед Юзиком, давал посмотреть и убирал.

Первой легла ведомость смен. Знакомая для Юзика, ибо тот сам заполнял такие. Там всё было просто и однообразно: графы с фамилиями, разрядом, сменами и участками.

Второй бумагой был рапорт о простое. Третьей бумагой был список путейцев, допущенных к ночным работам. Четвёртой — перечень инструментов, выданных со склада.

Юзик смотрел и молчал. Бумаги были настоящие, деповские, и в них не было ничего, чего он не знал. Он держался, потому что бояться было пока нечего: бумага — не пистолет. А что от него хотел враг, он просто не понимал.

Но потом человек положил на стол часы. Они были карманными, на цепочке: латунный корпус, потёртый, с одной вмятиной на крышке. И самое паршивое было то, что Юзик узнал их. Такие часы носил Бронислав, третий путеец из первой смены. Бронислав вынимал их дважды за ночь: первый раз — перед обходом, второй — после. Проверял время у стрелочного перевода, где ручных часов не полагалось, а время знать надо.

— Узнаёшь? — человек щёлкнул крышкой часов и повернул вмятину к свету. — Скажи мне, Барташ, ты же раньше их видел?

— Нет. — Юзик прижал ладони к коленям, а сердце у самого аж в пятки ушло.

Человеку это не понравилось. Он раздражённо качнул головой и облизал губы, не сводя взгляда с Юзика. Затем ухмыльнулся одной стороной лица и еле слышно добавил:

— Это часы твоего товарища, Бронислава. Третьего путейца. Ты ведь знаешь, где он сейчас?

А Юзик ведь знал! Бронислава забрали вчера днём на проверку документов, только Бронислав не вернулся после этого… никто ничего не знал о его судьбе, но предположений было много.

— Не знаю. — Юзик сжал колени ладонями.

Человек не настаивал. Убрал часы и достал другую бумагу. Развернул, разгладил на столе и положил перед Юзиком.

Там был список из тринадцати строк, с пометками: возраст, адрес, родство. Юзик читал знакомые фамилии, видел адреса и понимал, о ком речь… Петрович — первый путеец, Богатырёв — второй, Бронислав — третий. Жена Петровича и их двое детей. Мать Богатырёва, сестра. Свояк Бронислава, жена свояка, малец…

Но среди них были ещё две, которых он не ожидал увидеть: его мать и его сестра.

Юзик поднял глаза на человека в плаще.

— Вижу, что мне удалось освежить тебе память. — Человек провёл ногтем по двенадцатой строке. — Понимаешь, в чём дело, Барташ… три дома в Гродно, в которых жили семьи твоих друзей, опустели в одну ночь. Среди ушедших — двое твоих родных…

— Я не…

— Подожди, — улыбка на лице «человека» стала ещё шире, но он всё так же улыбался только одной стороной. — Подумай перед тем, как ответить. И услышь меня, — он наклонил голову набок. — Мы знаем, в какую ночь они пропали. Мы знаем, чьи они родственники, и мы лишь хотим узнать, куда они ушли. Всё, нам больше ничего не нужно.

Юзик молчал. Он смотрел на фамилию матери и думал, что вот так, значит, и бывает: тебя не бьют, не пытают, не кричат. Тебе просто показывают список, в котором твоя мать — двенадцатая строка, и всё.

— Третьего путейца мы уже взяли, — продолжил человек. — Он даёт показания, но, к сожалению, знает он немного. Он не знает, кто увёл твоих людей… А ты явно знаешь, Юзик. — Имя он выговорил хуже, чем фамилию до этого. — А ты знаешь, кто это сделал, потому что всё видел. Всё!

— Кого? Кого я видел⁈ — голос Юзика дрогнул.

— Женщину, которая увела их из города, проводницу.

Юзик молчал. Человек подождал, потом наклонился ближе.

— Ты не предашь их, понимаешь? Я хочу, чтобы ты спас свою маму и свою сестру…

— Они…

— Ты не подумай обо мне ничего плохого. Я не солдат. В этом списке — те, кого расстреляют. — Он откинулся на стуле. — Но я могу убрать оттуда фамилии твоих родственников. Понимаешь? Они вообще не должны были быть в нём.

— Но… они там…

— Они в нём потому, что живут в одном дворе с теми, кто ушёл. Мы уберём их фамилии, я даю тебе своё слово! Прямо сейчас! Мне несложно! Но мне нужно имя проводника, или приметы, или направление, куда она увела людей.

Он достал карандаш и положил рядом со списком, остриём к Юзику.

— Подумай.

Юзик взял карандаш. В левой ладони ещё лежало надкусанное печенье, и теперь он крошил его большим пальцем, сам того не замечая. Крошки липли к потной коже, забивались под ногти. Карандаш он подержал над списком, потом положил поперёк двенадцатой и тринадцатой строк.

— Тёмный платок, — он сжал печенье, и оно хрустнуло в кулаке. — Повязан низко. Лет двадцать пять. Может, чуть меньше… Говор местный, только не городской. Деревенский.

Человек в плаще накрыл пальцем фамилию матери.

— Что-нибудь ещё?

— Она букву «о» тянет, — Юзик разжал ладонь. На коже осталась жирная сладкая каша. — Словно из-под Скиделя.

За дверью прошли двое. Один задел сапогом косяк; посыпалась известка. Юзик дёрнулся на звук и посмотрел на карандаш, лежавший поперёк двух фамилий.

— Направление? — человек повернул карандаш остриём к себе. — Дай мне направление, Юзик.

Тот провёл ладонью по штанине, оставив на сукне светлые крошки, и только тогда поднял глаза.

— Она повела людей огородами, на восток, к воде.

Человек заулыбался ещё шире, даже вторая половина лица растянулась в ухмылке, а затем он записал информацию на листок. После этого вычеркнул две фамилии из списка — мать и сестру Юзика — и положил перед ним вторую бумагу.

— Это свидетельство. — Он прижал бумагу двумя пальцами к столу. — Ты записан как свидетель. Сотрудничество добровольное. Если спросят… ну, скажи, что ты ничего не знаешь, ничего не подписывал. Эта бумага для нас, а не для тебя.

Он встал, застегнул плащ и вышел. Печь ещё топилась, печенье лежало на столе, и Юзик Барташ сидел один, смотрел на огонь и думал о том, что женщина в тёмном платке, которая ведёт девять душ за Чёрную топь, ещё не знает, что её теперь знает общий враг…

А за Чёрной топью, в это же самое утро, человек по имени Стас уводил от немецких кольев старого сапёра и шестнадцатилетнего пацана.

* * *

С гривы мы ушли по зарубкам Язэпа. Лай держался слева, за новой линией пикетов, и становился всё гуще: к первой собаке добавлялись голоса людей, бряцанье железа, короткие команды.

— Третья, — Фрол коснулся ладонью ольхи с тремя свежими резами. — Дальше корень. За ним вода по колено.

Он считал зарубки и первым ставил ногу туда, где держало. Старик вычерпал себя под стрелкой, потом в бегстве, потом у кольев, а всё равно вёл. Потому что эту дорогу сейчас помнил лучше меня.

Петя шёл между нами, прижимая к боку узел с тряпками. На первой сухой кочке я развернул его за плечи к северу.

— На еловую кочку. Один. Зыкову передашь: немцы подняли цепь, собака на гриве. Потом остаёшься при нём.

— А вы?

— Мы с Фролом следом. Бегом, Петя. По зарубкам и ни шага в сторону.

Он сглотнул, кивнул и пошёл. Первые десять шагов осторожно, потом быстрее. Туман принял его по плечи, оставил одну тёмную голову и наконец закрыл совсем.

Я двинулся за Фролом и на следующей мочажине поймал пустой вдох. Воздух вошёл со свистом, упёрся под рёбрами. Пришлось вцепиться в ольху и переждать, пока чёрные круги перед глазами разойдутся.

— Ближайшую кочку выбираешь ты, — выдавил я, когда смог отлепить язык от нёба. — Я иду следом.

Фрол посмотрел на меня через плечо, но спорить не стал. Только укоротил шаг и повёл левее, по корням.

До еловой кочки мы добрались, когда туман начал подниматься над водой. Людей там уже не было. Лучина в расщепе пня погасла, мох возле срубленных лап был продавлен носилками, а под нижней веткой лежала вывернутая светлой стороной щепка.

Я поднял её. На обратной стороне Зыков прорезал две косые черты и одну длинную — следующий остров, через старое русло. Наш условный знак.

Снялся раньше четырёх часов. Значит, услышал немецкую цепь и не стал ждать, пока она подойдёт к кочке.

— Правильно, старшина, — прохрипел я и сунул щепку за кору, как она лежала. — Догоним на русле.

Колонну мы сначала услышали. Впереди, за туманом, скрипнула жердь, кто-то выругался сквозь зубы, и вода тяжело плеснула сразу под несколькими ногами.

Фрол поднял руку. Мы свернули к старому руслу и через сотню шагов увидели хвост. Тарасовский боец шёл спиной вперёд, держал передние концы носилок Ерёмина и смотрел только под пятки. Рядом Костя придерживал край шинели, чтобы тот не волочился по воде.

Петя уже был здесь. Шёл возле Зыкова с пустыми руками и то и дело оглядывался в туман, откуда мы должны были появиться. Увидел нас, выдохнул и сразу показал старшине.

Зыков остановил колонну на широкой кочке. Люди замерли там, где стояли: четверо носилок, мешки, оружие, мокрые до пояса ноги.

— Снялся раньше срока, — я подошёл к старшине и упёр жердь в мох, чтобы не качнуло. — Правильно сделал.

— Цепь услышал, — Зыков снял с плеча флягу, но протянул её Фролу. — Потом Петька прибежал. До старых срубов ведёт сухое русло, дальше одна вода. Я носилки уже пустил попарно.

На первых лежал Архип. Лицо серое, глаза закрыты, винтовка под здоровой рукой. За ним несли Кузьмина. Его трясло под шинелью так, что тонкие жерди постукивали одна о другую. Третьим шёл Ерёмин — тихий, с редким дыханием. Хомутов на четвёртых носилках приподнялся на локте, увидел меня и тут же попытался спустить ноги.

— Лежать, — Даша придавила его колено ладонью, продолжая другой рукой поправлять Кузьмину узел под затылком. — До русла тебя несут.

— Двое мужиков из-за меня заняты, — Хомутов всё-таки сел, переждал, пока перестало мотать, и взялся за край носилок. — На сухом сам пойду. В воду полезем — хоть за уши тащите.

Даша посмотрела на его лицо, на дрожащие колени, потом ткнула пальцем в Костю.

— До первой воды идёшь рядом. Поведёт — укладываете обратно.

На краю мочажины носилки Кузьмина переделали в лежанку. Зыковские бойцы ещё на еловой кочке связали жерди крест-накрест и подложили под шинель свёрнутые мешки. Получилось низко, хлипко, зато вода держала большую часть веса.

Фрол проверил каждую перевязь. Одну распустил, затянул заново и сунул мне конец верёвки.

— Ровно держи. Я снизу подтяну.

Я налёг на жердь. Дерево впилось в ладони, мокрая верёвка поползла между пальцев. Фрол дёрнул снизу раз, другой, и лицо у него пошло красными пятнами. Узел схватился.

— Теперь выдержит, — он вытер лоб рукавом и перекинул тягу через плечо. — Только рывками нельзя. Черпанёт бортом — Кузьмина зальём.

Я встал рядом и взялся за вторую верёвку. Прошёл пять шагов. На шестом грудь стянуло, будто под телогрейкой затянули ремень. Внутрь вошло полвдоха, ноги сразу стали пустыми.

Гена молча отцепил мои пальцы от верёвки и забрал её себе.

— Я дорогу вижу, — выдохнул я, упираясь жердью в кочку. — Ты тяни. На развилке слушаешь меня.

Он только кивнул и подал Фролу плечо под вторую тягу.

Хомутову я отдал свою запасную жердь. Тот встал с носилок медленно, под надзором Даши, и сделал первый шаг по сухому мху. Костя держался справа, ладонью под локтем.

Колонна снова двинулась. Зыков шёл впереди и нащупывал кочки носком сапога. Иногда мох держал, иногда нога уходила по щиколотку, и тогда старшина смещался туда, где под ряской темнели корни.

За ним тянули Архипа. Потом шла лежанка Кузьмина: Фрол и Гена на верёвках, Даша у правого края. Она то и дело наклонялась, поправляла шинель и придерживала голову, когда жерди задевали корягу. Я держался сбоку, с жердью, и показывал Фролу повороты. Хомутов шагал позади меня; Костя не убирал ладони с его локтя. Носилки Ерёмина замыкали эту часть колонны.

Туман понемногу рассеивался, и сквозь него проступали очертания старой просеки — полоса вырубленных стволов, давно поваленных и заросших мхом. Там, где просека уходила в воду, кочки кончались, и начиналась настоящая топь: ряска, тёмная вода, в которой не видно дна.

— Здесь мелко, — сказал я, останавливаясь у края просеки. — Но всё равно смотри под ноги!

Фрол кивнул, не отрывая взгляда от лежанки. Вскоре мы вошли в воду. Сначала по щиколотку, потом по колено, потом вода поднялась выше, и я почувствовал, как сапоги тяжелеют, как тянет вниз каждый шаг.

Но самое главное — лежанка держалась. Она не тонула, но и не скользила настолько легко, насколько бы хотелось. На середине топи, там, где вода стояла выше колен, а ряска липла к сапогам, Хомутов вдруг остановился. Он отпустил верёвку и привалился к тонкому стволу ольхи, который едва держал его вес.

— Не могу, — прохрипел он. — Ноги…

Я обернулся и увидел, что Даша уже была рядом, поддерживала его под локоть.

— Ещё немного, — сказала она спокойно, будто это была не топь, а обычная дорога, и Хомутов просто устал после долгого перехода. — До той кочки! Видишь? Она всего в трёх шагах! Ты там сможешь сесть… отдохнуть!

Он посмотрел туда, куда она показывала, на тёмную кочку, выступающую из ряски, как остров, кивнул и пошёл.

До сухой полосы вдоль старого русла добрались уже на упрямстве. Здесь земля поднялась над водой на ладонь, корни переплелись под мхом, и носилки можно было опустить, не окунув края в жижу.

Фрол положил тягу, сел рядом с Кузьминым и уткнулся лбом в колени. Гена растирал плечо, на котором верёвка продавила телогрейку до красной полосы. Хомутов опустился прямо там, где стоял, и вытянул перед собой ноги.

Даша прошла мимо Кузьмина к третьим носилкам. Ерёмин лежал всё так же тихо, только рот приоткрылся, а грудь под шинелью поднималась через раз.

— Костя, голову держи, — она разорвала ворот гимнастёрки и подсунула ладонь под затылок. — Ровно. Вот так.

Костя опустился в мох. Даша очистила Ерёмину рот уголком тряпки, выдвинула челюсть и наклонилась ухом к губам. Один вдох пришёл — слабый, тёплый. Следующего пришлось ждать.

Я стоял в двух шагах и считал вместе с ней.

Десять.

Пятнадцать.

Даша прижала пальцы к шее, передвинула, прижала снова. Потом начала растирать ему грудь обеими ладонями, будто могла вытянуть из человека ещё один вдох силой.

— Даш, — я опустился рядом и взял её за запястье. — Всё.

Она выдернула руку и ещё раз наклонилась к его лицу. Костя держал голову Ерёмина, смотрел на Дашу и даже не моргал.

Я дал ей досчитать самой. До двадцати. До тридцати.

Только тогда она выпрямилась и накрыла Ерёмину лицо краем шинели.

— Несём дальше, — я поднялся, опираясь на жердь, и указал бойцам на носилки. — До срубов вместе со всеми. Меняетесь на каждой кочке.

Даша уже была возле Кузьмина. Его трясло сильнее прежнего, зубы стучали, из горла выходило невнятное бормотание. Она приложила ладонь ко лбу, поправила мешок под головой.

— Жар растёт, — она достала часы из-под гимнастёрки, глянула на стрелки. — Полдесятого. К полудню выйдем к срубам, если русло дальше держит. Там печка и сухие нары.

— Русло держит до двух старых ольх, — я показал вперёд. — Потом правее, через воду. Дойдём.

Даша поймала меня за запястье раньше, чем я успел поднять жердь. Пальцы легли на пульс. Она считала, глядя не на часы, а мне в лицо.

— Сто двадцать восемь, — её большой палец сильнее прижал вену. — Гена идёт возле тебя. В воду один не лезешь.

— Гена занят Кузьминым.

— На воде его сменит Ефремов, — Даша отпустила руку и сама подозвала бойца движением подбородка. — До острова Стаса видишь перед собой. Закачается — сажаешь на носилки, чьё бы место там ни пришлось освободить.

Ефремов перехватил тягу у Гены. Тот подошёл ко мне, поправляя автомат на груди.

— Слышал, командир. Теперь попробуй потеряйся.

— Мечтай.

Мы снова двинулись. На сухом русле Хомутов шёл сам, тяжело переставляя ноги и опираясь на жердь. Когда земля оборвалась и вода поднялась выше колен, Костя подхватил его под руку, а второй боец пошёл с другого бока. Ерёмина несли следом. Мокрая шинель закрывала лицо; вода лизала нижние концы носилок, но до тела не доставала.

Остров показался через еловые лапы. Сначала низкая сосна у воды, потом сходня из двух жердей и три старых сруба. У крайнего провалился угол, зато средний стоял крепко, а под корнями большой ели бил родник.

Зыков вышел нам навстречу по сходне. Он привёл голову колонны минут на десять раньше и уже успел выставить дозор.

Кузьмина перенесли в средний сруб, уложили на нары поверх сухих мешков. Архипа устроили у дальней стены. Ерёмина положили в соседнем, на еловый лапник, и накрыли шинелью целиком. Хомутов добрался до порога сам, сел, прижал затылок к косяку и закрыл глаза.

— Дотащили, — Фрол выпустил тягу из ладони. Пальцы так и остались согнутыми, словно верёвка всё ещё была в них.

Зыков дождался, пока Даша и Костя уйдут к раненым, и отвёл меня к роднику.

— С еловой кочки снялся на сорок минут раньше твоего предела, — он зачерпнул кружкой воду, подал мне и продолжил, пока я полоскал рот. — Дальние секреты пришли прямо сюда. Срубами пользуемся одну ночь. Мешки даже не развязывали.

— Тарасов где?

— Ещё на кочке взял Гриня и Славу. Пошли к восточному ложному лагерю: посмотреть, приняла ли немчура след, погасить дымовые точки и вернуться северным рукавом. Если наткнутся на цепь — расходятся и тянут её к пустому лагерю.

Я выплюнул воду под корень. Тёмного в ней не было, но в груди всё равно поскрипывало на каждом вдохе.

— Когда должны вернуться?

— До темноты.

За туманом, там, где мы оставили новую линию пикетов, ещё слышались голоса. Один раз залаяла собака, потом звук ушёл правее и стих.

Если немцы приняли створ, первая цепь уже подходила к залитому карьеру. Если проверяли каждый кол, у нас оставалось меньше времени.

Я посмотрел на три старых сруба, на мокрые носилки у сходни, на Дашину тень в дверном проёме.

До темноты нам требовалось одно: чтобы Кузьмин дожил до печки, Архип — до новой перевязки, а Тарасов вернулся без хвоста.

Потом можно будет считать дальше.

Следующий том читать ТУТ: https://author.today/reader/635462/6078751