Я лежал на мокром мху и пялился на странное белое небо, пытаясь понять, где нахожусь. Но самое хреновое в этом неведении было то, что я «свистел» на каждом вдохе. Рядом дышал кто-то ещё. Я слышал его, но не мог понять, кто это мог быть.

«Что происходит?..»

Меня смущала белизна вокруг: мысли, если честно, были всякие. Мол, погиб, мол, в бреду, мол… мол-мол-мол. Надо было двигаться.

Повернул голову, и тут что-то щёлкнуло в шее… следом пришла боль, и в голове появилась мысль, что вообще не нужно было двигаться. Почему? Да хрен его знает, состояние такое. Но зато я понял, что это за «небо» и белизна вокруг. Это был туман.

Понял я это, когда через эту «белизну» увидел лицо Архипа. Он сидел рядом со мной, где-то в метре. Туман качнулся, поплыл, и через него я различил его бледное лицо. Старик был спокоен и смотрел куда-то перед собой, а вот я смотрел на его рану. Левая рука по-прежнему висела плетью, перетянутая ремнём поверх телогрейки. Повязка на плече потемнела, что говорило о банальном: кровь пропитала её насквозь и уже подсыхала по краям, стягивая ткань.

Справа, шагах в пяти, сидел Фрол, привалившись спиной к корню, вывороченному из земли. Он был в каком-то «астральном» состоянии, как будто и не здесь находился. Его руки постоянно теребили пустой мешок, который он держал на коленях. Как будто он искал взрыватель, капсюль и всё в том же духе.

Контузия? Возможно.

Дальше Фрола лежал на боку Гена. Он, если судить по моим наблюдениям, дышал глубоко, а значит — просто спал.

«Ну и слава богу… здоров».

Кочегара я обнаружил у валуна, где тот сидел, обхватив колени руками. Он не двигался и не спал, а, как и Архип, пялился куда-то вперёд. И… пора было двигаться дальше. Через боль и на одной лишь воле я заставил себя сесть. Правда, это заняло какое-то время. Сначала перевернулся на бок. Потом упёрся правой рукой в мох, подтянул колено. Поднялся рывком, и мир накренился, поехал вбок… пришлось подождать, повторить попытку, ну и, собственно говоря, получилось.

Даша сидела на корточках в трёх шагах, и я её не сразу заметил, ибо туман держал плотно. Она смотрела на меня, но ничего не говорила — ждала, когда я сам открою рот.

— Воды, — просипел я. — Воды, пожалуйста.

Она коротко кивнула и протянула мне флягу. Я не стал пить сразу: сначала прополоскал рот, выплюнул тёмное пятно и только после этого выпил немного тёплой воды с какими-то травами. Затем развернул тряпочку, что она дала мне перед выходом на диверсию, посмотрел на её содержимое и сжевал щепоть. Кора обожгла горло и на секунду сбила кашель.

— Как Архип? — спросил я через минуту.

— Больно ему, очень, — отстранённо ответила девушка. — Я не знаю, сколько он…

— У нас оставалась ампула морфия, — перебил я её. — Последняя.

Даша не шевельнулась. Смотрела на меня, прижав губы, потом перевела взгляд на Архипа.

— Осталась.

— Дай ему.

— Он много крови потерял, Стас. Морфий снимет боль, только кровь ему не вернёт. И дыхание может придавить.

— Поэтому следишь за дыханием. И одного его не пускаем. До острова дойдёт между двумя.

— А если не дойдёт?

— Понесём. Доставай.

Даша открыла рот, но промолчала, затем посмотрела на Архипа. Тот сидел уже с закрытыми глазами и дышал через раз, и при каждом выдохе из его ноздрей выходил тонкий свист. И всё же, немного подумав, она достала из сумки ампулу, посмотрела на неё на свет и пошла к старику.

— Костя, — позвала она. — Держи его.

Костя вышел из тумана, опустился на колени позади Архипа, упёр ладони ему в плечи, а тот сразу же открыл глаза:

— Что вы…

— Терпи, дед, — сказала Даша. — Сейчас больно, потом легче.

Я отвернулся, встал и отошёл к валуну, на котором и разместился. Свесил руки, запрокинул голову и закрыл глаза… кора горчила во рту, и я давил её языком о нёбо, пока горечь не растеклась по всему рту и не заглушила то, что поднималось снизу.

Меня не покидало странное чувство, что это ещё не конец. Что в ближайшее время должно что-то произойти, но вот что? Откуда эти ощущения? Это всё из-за лихорадки?

Боже… Я подавил новый приступ кашля. Я так и не долечился, твою мать…

«Сколько я ещё протяну в таком состоянии? Неделю? Хрена с два…»

В какой-то момент моих раздумий подошла Даша. Я не слышал её и дёрнулся от неожиданности, когда она взяла моё запястье. И через пару секунд до меня донёсся её голос:

— Сто тридцать два, — сказала она. — Стас, у тебя…

«Пульс… высокий, но некритичный».

— Меньше, чем я думал.

— Это потому, что ты сидишь, — сказала она. — Встанешь — сердце забьётся ещё чаще. Пойдёшь по воде — его понесёт так, что считать не успею.

— Бегать не буду.

— И ходить тебе нельзя. — Даша встала передо мной, заслонив валун и людей за ним. — Сто тридцать два, пока сидишь. Поднимешься — сердце забьётся ещё чаще. Полезешь в воду — обратно тебя вынесут без сознания.

— Ты помнишь, сколько шагов до острова?

— При чём здесь это?

— Триста пятьдесят до острова. Ещё двести до цепи, если Зыков не ошибся с вехами. Носилки там застрянут на первой мочажине.

— Значит, сделаем из жердей.

— Сделаем. И понесём, когда ноги откажут. До тех пор я иду между двумя. Снова пойдёт кровь — не спорю. Вяжете к жерди.

— Не «если» и не «снова». Когда пойдёт.

— Когда пойдёт.

Она взяла меня за подбородок, повернула лицом к свету и долго смотрела в глаза.

— Гена идёт рядом. Остановиться скажу — остановишься. Упадёшь один раз — дальше тебя не спрашивают.

— Принял.

Только после этого она отпустила меня.

Гена за это время поднялся. Сел, стряхнул с лица мох, посмотрел на меня, затем улыбнулся и махнул рукой, мол, подойди, командир. И когда я оказался рядом, он достал из-за пазухи смотанный провод и положил рядом с собой на мох. Посмотрел на него, как смотрят на вещь, которая сделала своё и теперь может лежать.

— Чисто снял? — спросил я.

— Обе клипсы. Подписи нет. — Он помолчал. — Есть ещё кое-что… Я видел.

Он коротко пересказал то, что успел понять от кочегара. Тот показывал руками, Гена переспрашивал, а потом складывал его жесты с тем, что сам слышал у линии.

— Когда он положил трубку и немцы ввалились в дежурку, то не сразу ушёл.

— Почему?

— Ждал, пока они отвернутся. А потом вынул из аппарата что-то маленькое и сунул за пазуху. Вот так показал.

— Что именно?

— Не понял. Он пальцы свёл — меньше спичечного коробка.

Я посмотрел на кочегара. Тот сидел у валуна с открытыми глазами, но взгляд по-прежнему упирался куда-то за туман. Одно слово он из себя уже вытащил. На второе могло не остаться сил.

— До острова донесёт, — сказал я. — Там посмотрим.

Зыков возник из тумана в полном снаряжении, с карабином, мокрый по грудь. За ним, чуть позади, держался боец — один из тарасовских, тот, что покрепче.

— Рад тебя снова видеть, — сказал я. — Как обстановка?

— За ночь вехи переставили. — Зыков говорил без пауз. — Те, что стояли в пятидесяти шагах друг от друга, теперь стоят у самой воды. Итого: три пары. Скошенный край — на север, на наш ельник. Разметка идёт вдоль гривы, параллельно нашей резервной нитке.

— Откуда знаешь, что за ночь?

— Вчера вечером Архип отходил туда и вернулся. Тогда последняя пара стояла в пятидесяти шагах от первой. Значит, её ночью подтянули. Понимаешь?

— Значит, утренняя «рама» покажет им направление.

— Если пройдёт. — Зыков чуть помедлил. — Я Петьку на сосну не поднимал. Он сам полез, как только рассвело, сказал, что верёвку дёрнет, если что.

— Думаешь, не пройдёт? — Я нахмурился. — Может, нас пронесёт, и никаких самолётов не будет?

— Конечно. Размечтался, — буркнул Зыков и посмотрел на меня. — Кстати… Антось пришёл с дальнего секрета. Говорит, слышал собаку. Далеко, за топью, но лай шёл вдоль нашей гривы.

— Одна?

— Антось говорит — одна. На длинном поводке. Он различает: короткий поводок — собака рвётся, голос рваный. Длинный — собака работает, голос ровный.

— Антось разбирается в собаках?

— До войны псарню держал, — Зыков сказал это так, будто я должен был знать.

Я кивнул и посмотрел на него внимательнее. После крови в воде вести должен был он. Я передал ему людей вслух, при Архипе, и обратно слова не забирал.

— До острова командуешь ты, — сказал я. — Я считаю, что у нас впереди. Если отключусь, моего мнения больше не ждёшь.

— Я и сейчас ждать не собирался, — ответил Зыков. — Ты говори, пока можешь.

Вот и договорились.

Вскоре в нашей компании появилось пополнение в лице Чука. Он нёс в руках бересту, свёрнутую трубкой. Увидев меня, он, конечно, знатно прифигел. Но, увидев ранение Архипа, аж побледнел.

— Что же там случилось… — пробормотал парнишка. — Старик, ты как?

Архип ничего не ответил. Поднял голову, посмотрел в глаза Чуку и медленно качнул головой.

— Чего пришёл? — нахмурился Зыков.

— Петька послал, — выдохнул он, присаживаясь на корточки. — Велел передать, что утром, когда туман ещё не лёг, он слез с сосны и подошёл к ближней паре кольев.

— Один полез?

— Один. Сказал, от сосны недалеко.

У меня под языком сразу стало горько и без коры. Полез без приказа, к немецким меткам, на виду у самолёта и наземного дозора. Доберусь до острова — выдеру. Если доберусь и если он к тому времени снова не решит, что стал бессмертным.

— Что он там делал?

— Посмотрел цифры на кольях и срисовал.

Он развернул бересту на колене, подозвал меня и старшину и показал цифры, выцарапанные гвоздём наспех, но разборчиво.

«Сорок один. Сорок два. Сорок три».

Три пары кольев. Три номера подряд.

Я провёл ногтем по первой цифре. Это могли быть точки промера. Пикеты вдоль одного створа. Участки пути, которые сапёры должны пройти по очереди. Чего именно они считали — я пока не знал.

Знал другое: случайный кол не получает номер. Если на земле стояла сорок первая точка, где-то на бумаге уже существовала сороковая. И место для сорок второй выбрали раньше, чем вбили её в мох.

— Старшина. Смотри.

Зыков взял бересту. Палец остановился на второй цифре.

— По порядку идут.

— Вот именно. Они не просто щупают болото, куда шест попал. Сверяют точки с бумагой.

— С какой ещё бумагой?

— С мелиоративной картой. Шрайбер говорил: карта тридцатых годов. На ней должны быть канавы, старые гати, сухие гривы. Немцы идут по старым отметкам и проверяют, что сохранилось. Где держит, где провал, где можно протащить пулемёт.

— А высота сто двенадцать?

— Оттуда удобно смотреть, куда выходят люди и где тянется лес. Но глубину топи с бугра не увидишь. Её сейчас меряют ногами и шестами.

Зыков ещё раз посмотрел на цифры.

— И что ты предлагаешь?

— Найти тех, кто ставит колья.

— Ты себя видел?

— Видел. Поэтому ведёшь ты. Сначала идём по свежей разметке и смотрим издали: сколько их, куда возвращаются, у кого планшет. Если можно взять бумагу без стрельбы — берём. Если нельзя — запоминаем маршрут и уходим.

Даша поднялась рядом:

— А Архип? Фрол? Ты их тоже поведёшь за немцами?

— До острова идём вместе. У развилки ты уводишь раненых с Костей и бойцом. Чук идёт с вами и передаёт Петьке, чтобы с сосны больше не слезал. Дальше Зыков решит, кто способен продолжать.

— Зачем тебе их бумага? — спросил старшина.

— Чтобы увидеть следующую точку раньше, чем там появится кол. Если линия поворачивает к острову, мы должны уйти до того, как по ней приведут людей и собаку.

Я кивнул в сторону болота.

— Эшелон мы задержали. Промерщиков — нет. Им для этой работы хватает шестов, верёвки и старой карты. Значит, наши двое суток могли уже усохнуть до нескольких часов.

Зыков сложил бересту и сунул за пазуху.

— До развилки веду всех. Потом отправляю раненых на остров и сам выбираю, кто идёт дальше.

— Так.

— Тогда поднимай людей.

Порядок предложил я, а Зыков переставил людей так, как счёл нужным. Сам пошёл первым. Следом поставил Архипа, под здоровый бок ему — одного из тарасовских. Дальше шли Фрол и кочегар; между ними держались Даша с Костей, чтобы видеть обоих. Чук нёс медицинскую сумку. Гена шёл передо мной, шагах в пяти, и то и дело оборачивался. Второй боец замыкал и следил уже за мной.

Морфий убрал с лица Архипа боль, но руку не вернул и крови не добавил. Старик шёл, опираясь на чужое плечо, и на каждой кочке ставил сапог дважды, прежде чем перенести вес.

Гряда уходила в туман, и туман стоял по грудь. Я видел головы, плечи, а вот ниже — ничего. Мы шли по гряде, и под ногами тянулась единственная сухая полоса среди топи — мох, корни и сухая хвоя. Сухая полоса среди топи сама звала человека под ноги. Поэтому немец и тянул колья вдоль неё. Здесь могли пройти сапёры, за ними солдаты, а потом носильщики с пулемётом. Для такого вывода карта не требовалась.

Я щупал дорогу перед собой жердью. На каждом шагу втыкал её перед собой и проверял: держит или нет. Если держала, то делал шаг, если нет, то обходил. Да, это растягивало дорогу — мы шли дольше, но другого выбора не было.

Первая мочажина прошла чисто. Жерди, которые Фрол притопил ещё позавчера, держали. Мы прошли по ним гуськом, и вода поднялась до колен, но не выше. Фрол шёл посередине, и я видел, как он на каждом шагу проверял ногой: жердь под водой или пустота. Старик знал, что делал: он сам их клал.

Потом началась вторая мочажина, и тут Зыков остановился. Поднял руку, показал кулак, и все замерли. Я подошёл вперёд, низом, пригибаясь к воде, хотя пригибаться было некуда — туман и так скрывал нас до груди.

— Что такое?

— Пролёт разобран. — Зыков показал вперёд. — Две жерди лежат в стороне, комлями вместе.

Я проследил за его жестом и увидел, что жерди лежали на кочках, метрах в трёх от линии настила. Их не сломали — кто-то просто снял их и отложил…

Тот, кто снимал, знал, зачем это делает: открывал проход для воды или закрывал проход для людей.

— Промерщики, — сказал я.

— Да. Видимо, прошли тут ночью. — Зыков кивнул. — Нас тут не было, а они были.

— Мы можем как-то обойти?

— Можем, правее, по воде. Там, правда, глубже, но мы проскочим… я вчера проверял.

— Ну тогда веди.

Зыков шагнул вправо, обходя разобранный пролёт. Мы потянулись за ним. Вода поднялась до бёдер. Тёплая, стоячая, с запахом сероводорода и гнили. Мошкара облепила лица, и отогнать её было некогда — руки держали шест, жерди, ремни.

И тут Фрол оступился.

Я видел, как это случилось. Старик шагнул — нога его поехала по илистому дну, и он ушёл вниз, не успев толком качнуться. Вода поднялась ему до груди, потом до подбородка. Он ухватился за жердь, но жердь поехала вместе с ним, и его повело вбок.

Гена сработал раньше всех. Он шагнул в воду, правой рукой взял Фрола за ворот телогрейки и одним движением поставил его обратно на настил. Фрол качнулся, схватился за его плечо, встал. Вода текла с него ручьями.

— Спасибо, — просипел Фрол.

Гена кивнул, но руку с его ворота убрал не сразу.

Фрол не был ранен. Зато всю ночь пролежал под рельсами, потом бежал под пулемётом, захлёбывался в болоте и теперь смотрел сквозь людей, перебирая пустой мешок. Взрыв мог приложить его сильнее, чем он показывал. Или старик просто вычерпал себя до дна.

— Дальше возле него идёшь ты, — сказал Зыков Гене. — Ещё раз поплывёт — берёшь под руку. Без разговоров.

Фрол хотел что-то сказать, но старшина уже отвернулся.

Но не успел я и толком подумать, как сверху пришёл звук. Сначала послышалось гудение, где-то далеко… так далеко, что едва можно было различить. Но затем оно стало ещё громче…

Я уже знал этот звук, да и мои люди — тоже!

«Рама».

— В воду! — скомандовал я шёпотом. — Под камыш. Не плескать. Лица к кочкам!

Люди опускались медленно. Вода закрыла плечи и спины. Зыков уложил Архипа возле поросшей осокой кочки, оставив раненое плечо сверху, а боец придержал старика под подбородок, чтобы тот не ткнулся лицом в жижу.

Я лёг на спину между двумя пучками камыша, утопил затылок и плечи, натянул на грудь ряску. Над водой оставил нос и глаза. Тёплая жижа сомкнулась над ушами, и звуки ушли.

«Рама» прошла первый раз вдоль гривы, с юга на север. Я следил за ней краем глаза, стараясь не шевелить даже подбородком. Крылья легли точно над сухой полосой, по которой тянулись колья.

Самолёт ушёл за туман, развернулся и вернулся чуть правее. Второй проход лёг параллельно первому. Третий — ещё дальше над топью, на таком же расстоянии.

Искали они людей, снимали местность или проверяли работу сапёров — снизу не разберёшь. Но случайности здесь уже не было: колья на земле и три ровных прохода над ними тянулись в одну сторону. Лётчик смотрел тот же участок, который ночью мерили ногами.

Гул ушёл на юг, стал тише, растворился. Я лежал в воде и смотрел в белёсое небо, и мошкара, которая сидела на моём лбу, почему-то даже не кусала…

— Подъём, — приказал Зыков. — Быстро, без плеска.

Люди поднимались из воды, мокрые, злые, с лицами, залепленными ряской. Архип встал с помощью бойца. Боль отпустила его лицо, зато ноги дрожали так, что кочка под сапогами шевелилась.

Я подошёл к жердине, на которую Гена поставил Фрола. На ней, на сухом месте, выше уровня воды, я увидел то, чего не видел раньше: там был след! Причём чёткий, свежий, с отчётливыми отпечатками гвоздей на каблуке. Но самое главное — это был след немецкого сапога с подкованным каблуком: такие носили в полевых частях, а не в гарнизоне.

А рядом, на мху, валялся обрывок шпагата. Я поднял его, растянул между пальцами. Узлы шли через шаг — ровно, аккуратно, как их вяжут для промера глубины. Грубо говоря, завязал, опустил до дна, посчитал узлы — и получил глубину. Простой дедовский способ, которому не нужны ни рулетка, ни рейка. И это было прямо здесь.