Имущество таскали без остановки. До темноты оставалось полтора часа.

Я стоял у схрона на гряде и смотрел, как они работают. Паники не было. Строя и общего сбора тоже — каждый знал своё место, и это была единственная хорошая новость за день.

Зыков гонял их по одной ему видимой схеме: двое несли ящик, третий тащил мешки, четвёртый увязывал ремни. Люди двигались молча, не тратя сил даже на ругань, хотя по лицам я видел, как старшина их достал.

Говорили мы на ходу — стоять было некогда. Я шёл рядом с Зыковым и Ганной и вслух перебирал то, что уже сосчитал.

— Пять причин отмены. По порядку. Груз: жерди, лодки, собаки. Только старик его назвал, а я ещё не видел. Значит, пока не факт. Проверю сам, у горловины. Связной вышел: Гена лежит в яме под гривой и ждёт ответа. Тревоги нет ни здесь, ни на станции. Эшелон пришёл внутри окна: вторая ночь из трёх. Раньше срока — но не позже. Гражданские на платформах — проверю на месте.

Я остановился и посмотрел на Ганну.

— Ни одна из пяти не сработала. Отменять пока не из-за чего. — Помолчал. — Только причин теперь шесть. Шестая: пока семьи в городе, трубку в дежурке никто не снимает.

Вчера у родника я загибал пальцы и семьи в тот список не вписал. Считал их не причиной отмены, а условием, без которого операции просто нет. Условие и стало задачей номер один.

— Номер, длину, час и свежие позывные старик отдаст только после темноты, — продолжил я. — А до Замошья двое суток ходу. Времени у нас нет вообще.

Зыков сплюнул в мох.

— Значит, упрощаем то, что планировали, — сказал он.

— Разводим на два этапа. Первый — до звонка: семьи выходят за городскую черту и ждут в одной точке. Второй — после взрыва: Ганна уводит их к Замошью, пока немцы стягивают патрули к станции.

Я повернулся к Ганне.

— Точка одна. Старая кирпична за шоссе, печь и глиняный карьер. Безопасной я её не называю: после тревоги такие места смотрят первыми. Она нужна мне не как укрытие, а как место, где я своими глазами пересчитаю восьмерых. Из города до канавы их ведёт путеец, тот, что знает проход через огороды. У печи он передаёт их тебе и уходит на смену. Знаешь это место?

Ганна кивнула.

— Знаю. Печь стоит, карьер оплыл, из карьера пролом в канаву. Оттуда можно уйти и назад, и вбок.

— Хорошо. И считай сразу худшее: как рванёт, немцы закроют выходы из города в первые же минуты. Значит, к тому часу твои восемь душ должны быть уже за шоссе, а не у шоссе.

— За шоссе будем, — сказала она. — Ты другое посчитай, командир. Там трое детей. Дитё в темноте орёт не со страха. Дитё орёт, когда мать его за руку рванёт. А мать рванёт, если рядом чужой шаг, — потому что разобрать его она не умеет.

Ганна упёрла руки в бока.

— Мне нужен человек с оружием. Такой, чтобы немецкую ругань от команды на слух отличил. И услышал раньше баб.

Я посмотрел на Зыкова.

— Гринь.

Старшина не стал возражать. Он уже всё просчитал.

— Гринь тебя по-немецки не заменит, телефонную формулу не выговорит, — сказал Зыков. — Но команду и окрик понимает. На отходе базы было двенадцать работоспособных. Станет одиннадцать.

Я кивнул, и тут в разговор влез Тарасов, который всё это время шёл за нами молча.

— Я пойду вместо Гриня, — сказал он.

— Нет. По-немецки ты не слышишь. И капитан мне нужен здесь: Зыков решит уходить по другой нитке — своих поведёшь ты. Они держатся на тебе. Уйдёшь — сломаются на первой мочажине.

Он кивнул, отвернулся и пошёл. Не к своим: сначала свернул к схрону и постоял там, глядя на воду.

— Чук, — позвал я.

Пацан вынырнул из-за валуна, где ждал ответа.

— Гене слово в слово. «Семьи выводим первыми. Клипсы не ставить, пока не будет моего сигнала. Точное решение — после данных у переезда». Повтори.

Чук повторил. Слово в слово, как учили.

— Иди.

Он кивнул и растворился в ельнике.

Я смотрел ему вслед и складывал то, что получилось. Сначала люди, потом рельсы. Не пересчитаю восьмерых у печи — не будет сигнала. Не будет сигнала — Гена не поставит клипсы, немой не снимет трубку, и стрелка останется целой. А заряд после этого придётся снимать уже завтра, под усиленной охраной, с одним капсюлем на всё.

* * *

Я шёл к дальней землянке, где лежали тяжёлые. Даша ждала у входа, скрестив руки на груди, и смотрела так, будто я пришёл забрать у неё последнее.

— Отсрочка на сутки, — сказала она без предисловий. — Если немцы войдут раньше, чем вы вернётесь, они останутся вообще без ухода.

— Сутки отсрочки — это разгруженный эшелон. Настил, лодки, патроны. Батальон в болоте. Отсрочка спасает троих сегодня и убивает шестнадцать послезавтра.

Спорить она не стала. Двадцать восемь минут до гряды она вчера прошла ногами и знала их лучше меня.

— Тогда два вопроса, и оба мои, — сказала она. — Чем я их оставляю и когда вы возвращаетесь. Вода на пять суток, сухари на пять, вторая печурка. Повязку Кузьмину я перебила час назад, следующую менять на третьи сутки. Не сменит никто — заражение пойдёт выше, и тогда ему уже не повязка понадобится.

— Возвращаемся, как только убедимся, что за гатью не следят. Если нас не будет двое суток, на третьи идёшь ты. Одна, по воде. Потом — раз в сутки; след уводишь в мочажину.

— А Костя?

— Костя сюда не ходит совсем. Ни за забытым мешком, ни потому, что ему покажется, будто стало тихо. Он знает обе нитки, гряду, схрон и родник. Скажешь ему это сама, при мне и при Зыкове.

Даша кивнула. Один раз, коротко — как вчера на гряде.

— Идите, — раздался из землянки хриплый голос.

Кузьмин лежал на спине, укрытый до подбородка, и его трясло крупно, рывками, как на морозе. Губы были сухие, в трещинах. От повязки на бедре шёл тот самый сладковатый душок, который я хорошо помнил по Воронову и ещё лучше — по Чечне.

— Идите, — повторил он. — Мы тихо отлежимся.

Он делал понятное дело: закрывал наш с Дашей спор и снимал с меня вину. Ни того, ни другого я ему не позволил.

— Кузьмин, ты… — начала было Даша, но я приложил палец к губам.

Я вошёл, опустился на одно колено и снял с плеча мешок, который тащил от схрона. Фляги, сухари, соль, вторая печурка, жестянка с огарками. Оружия в мешке не было: гранаты лежали здесь со вчерашнего вечера, по одной у каждого изголовья.

И тут третий, тот, что справа, повернул голову.

Хомутов. Я вспомнил его по риге: он тогда держал одну из задних ручек носилок и не выпустил её, хотя у самого из-под ремня текла кровь.

— Забери, командир, — прохрипел он. — Мою забери.

Он смотрел не на мешок. Он смотрел на гранату у своего изголовья.

— Смерти я не боюсь, — сказал он, выдавливая слова по одному. — Меня жарит так, что я себя не помню. Очнусь ночью, руку протяну — и всех троих заберу. Оно нам надо?

Отдать её Кузьмину на хранение — переложить решение на человека, который сам через раз в сознании. Забрать совсем — отнять у него последнее, что осталось от собственной воли.

— Даша. Бечёвку.

Я обмотал гранату бечёвкой крест-накрест, прихватив кольцо, затянул два тугих узла и положил её обратно — не у изголовья, а в ногах, под лапником.

— В бреду не нащупаешь, — сказал я. — В ясной голове развяжешь. Два узла — и она твоя.

Хомутов смотрел на бечёвку долго. Потом закрыл глаза.

— Годится, — сказал он.

Я простился с каждым по имени и вышел.

Свежие края дёрна у входа притоптал сам, лапник уложил заново, чтобы не белели срезы. Потом увёл след на сорок шагов в сторону, к дальней мочажине, и оборвал в воде. Работа была на десять минут, и сделать её мог любой. Я сделал сам. Не из недоверия — просто пока руки заняты, легче.

Еды и воды им хватало на пять суток. Не больше.

Даша вышла следом. Глаза были на мокром месте, но говорила она о деле.

— Флягу я поставила справа от Кузьмина, левой рукой он не достанет. Печурку топить только ночью и только сухим лапником: сырой даст дым. Коры им оставила на трое суток, больше у меня нет.

— Принято, — сказал я.

* * *

К наблюдательной сосне я подошёл, когда стемнело окончательно. Петька окликнул меня из темноты раньше, чем я его увидел, и отзыв взял целиком, до последнего слова.

— Кто учил?

— Дядька Зыков, — отозвался он сверху и слез на нижний сук. В руках у него был обрезок бересты и тупой гвоздь.

— Докладывай.

— С юга за день — две подводы и шестеро пеших. Собак не было.

— Что-нибудь новое заметил?

Он нахмурился, вспоминая, чему его учили накануне.

— Я теперь не просто людей считаю, а смотрю на метки. Немцы ставят пары кольев, а на них делают зарубки так, чтобы скошенный край смотрел на север.

Я присмотрелся: в темноте береста белела пятном.

— Сколько таких пар ты насчитал?

— Три. Они стоят примерно в пятидесяти шагах друг от друга. И все эти скошенные края смотрят на север — прямо в сторону нашего ельника.

В это время из темноты вынырнул Архип. Старик был мокрый по грудь, грязь лежала на нём слоями, а лицо было злое, словно он лично поспорил с каждым болотным духом.

— Обошёл три брода, — он отряхнул руки о штаны. — Два промерили — вехи стоят. К третьему не полезли: дно илистое, там пусто. Вех не трогал, только считал.

Я свёл Петины колья с Архиповыми бродами. Получилась одна линия.

Немецкая разметка тянулась не по дороге и не по гати Чука. Она шла вдоль гривы, параллельно нашей резервной нитке. Триста шагов. Для болота — почти рядом.

Фрол выбрал гриву потому, что на ней можно положить настил: единственная сухая полоса среди топи. Немцы нашей базы не нашли. Они нашли то же место, что и Фрол, и читали болото не по нашим следам, а по тем же законам, что и он. Такое совпадение не устранишь казнью проводника.

Короткий отход, рассчитанный на двенадцать минут, теперь выводил людей прямо навстречу цепи.

И была вторая цифра, которую я досчитал уже сам. Дальняя землянка с тремя лежачими находилась в двух сотнях шагов от размеченной линии. Ближе, чем гряда. Ближе, чем схрон.

След от неё я увёл в воду час назад собственными руками. Теперь это было единственное, что стояло между тремя ранеными и теми, кто ставит вехи.

— Стас, — окликнул меня старшина. — Ты чего там завис?

Я обернулся на голос, увидел Зыкова, который направлялся к нам.

— Епифанцев на второй мочажине жердь поднял, — сказал он. — Решил, что мешает, и вытащил на кочку.

Вот это оставлять до утра я не стал.

— Показывай.

Мы дошли до мочажины вдвоём. Жердь лежала поверх мха, светлым срезом вверх: с трёх шагов её видел даже я. Я разулся, влез в воду по колено, нащупал ногой дно, уложил жердь обратно и притопил, придавив двумя пластами дёрна. Потом отошёл и посмотрел с трёх шагов. Не читалось.

Даша посмотрела бы на это отдельно. Зато Фролу теперь не тратить на это ночь.

— Не наказывай, — сказал я, вытирая ноги о траву. — Объясни. Он не вредил, он думал, что помогает. Не понял — значит, ему не сказали.

— Скажу, — ответил Зыков.

Я коротко пересказал ему то, что принесли Архип и Петя.

Зыков не стал ни ахать, ни ругаться. Постоял, посмотрел в сторону гривы и предложил обход.

— Можно уйти по воде мимо гряды, — сказал он. — Крюк выйдет с версту. И схрон останется в стороне. Зато на инженеров этих не наткнёмся.

Я посчитал вслух, чтобы посчитал и он.

— Верста по этой воде — это ещё двенадцать минут сверху. Значит, не двенадцать до укрытия, а двадцать пять. И всё, что мы сегодня перетащили на гряду, там и останется.

— Останется, — согласился Зыков.

— Тогда так. Пойдёшь по длинной нитке — берёшь только то, что на людях: оружие, патроны, медицинское. За ящиком не возвращается никто, даже если кажется, что успеет.

— А если они у гривы всё-таки не пойдут?

— Тогда идёшь по короткой нитке и забираешь схрон. Решаешь сам, на месте. Не спрашиваешь, не ждёшь и не объясняешь.

Зыков посмотрел на меня чуть дольше, чем обычно. Потом кивнул и пошёл к охранению.

— Слушай новую задачу, — сказал я Пете. — Если вехи начнут переставлять ночью, дёрнешь верёвку три раза. Не дожидаясь утра и не проверяя, кто их переставляет.

— А если это свои?

— Свои вехи не переставляют. Дёргай.

Ганна с Гринем ушли к городским огородам отдельным путём ещё засветло. Они начнут собирать семьи, пока я буду брать у переезда номер, длину и свежие позывные. Наши маршруты не сходятся до самой кирпични.

Перед выходом я посчитал себя, как считал всех остальных.

Связной у переезда — как стемнеет. От переезда до кирпични канавой, не спеша, — сорок минут. Пересчитать восьмерых и выпустить Ганну — ещё десять. Обратно к путям — час. Нужный состав подадут глубокой ночью.

Выходило впритык. Но выходило.

Опоздаю на любом из этих отрезков — сигнала нет. Нет сигнала — Гена не ставит клипсы, немой не снимает трубку, и мы просто уходим с невзорванным зарядом в мешке.

Вышли налегке. Аммонал, капсюль, натяжной взрыватель и проволоку нёс Фрол. Оружия взяли по минимуму, только короткое. Винтовки, лишние подсумки и шинели остались в схроне. Человек с винтовкой на путях — уже не рабочий, а диверсант, и разбираться с ним будут не разговором.

Даша перехватила меня у выхода с острова. Обняла коротко, ткнулась щекой в плечо и сразу отстранилась — будто это была часть работы, а не прощание.

— Одно условие, — сказала она, глядя мне в подбородок. — Пойдёт кровь — ты больше не командуешь. Не спорь: человек, который харкает, через десять минут перестаёт слышать. А кто ведёт вместо тебя — назови сам и вслух.

— Архип ведёт до воды, — сказал я так, чтобы слышали оба старика. — По заряду последнее слово у Фрола. На отходе все идут за Архипом и не спорят.

Архип кивнул. Фрол буркнул что-то в бороду.

Даша сунула мне в ладонь новый узелок — тугой и тёплый от её руки.

— Ива и липа. Старую отдай, перетру.

Я отдал. В моей тряпочке оставались труха и горький запах — всё, что уцелело после зольного отвала.

Петька подошёл, когда Даша уже ушла к лазарету. Мялся, переминался, и Мурзик недовольно завозился у него за пазухой.

— Товарищ командир. Возьмите Мурзика.

— Почему?

— Я на сосне до последнего, — сказал он, не глядя на кота. — Дёрну верёвку и слезу последним. А если наши пойдут по длинной нитке, догонять придётся по воде, по грудь. С ним за пазухой не догоню.

Он всё посчитал сам и посчитал верно. Именно поэтому ответ был «нет».

Рыжая морда, зелёные глаза. Перрон, гарь, расплетённая косичка и «поклянись, что вернёшься за ним». Брать кота на диверсию нельзя: это лишний звук, лишний груз и лишняя жизнь, за которую придётся отвечать в минуту, когда отвечать будет нечем.

— Кот остаётся здесь, — сказал я. — Перед выходом занесёшь его в землянку и придавишь дверь, чтоб не вышел. На сосну идёшь без него.

— А потом?

— А потом — как выйдет. Твоя задача — верёвка, не кот.

Петька прижал его крепче и ушёл, не сказав ни слова.

Тарасов подошёл, когда мы уже выстраивались у кочек. Я подозвал Зыкова, чтобы капитан говорил при нём.

— Разреши бить, — сказал Тарасов. — Если полезут в болото раньше, чем мы вернёмся. Хоть чтобы задержать.

— Слушайте оба. Бой за остров запрещаю. Короткое прикрытие отхода разрешаю: залегли, три-четыре выстрела, ушли по отходной нитке. Кто ведёт отход — Зыков. Кто прикрывает и сколько — по его слову, не по своему.

— Есть, — сказал Зыков.

Тарасов кивнул, развернулся и ушёл в темноту. Согласился он слишком быстро: человек, который спорил со мной три дня подряд, сегодня не спорил ни разу.

Зыков довёл нас до края воды.

— Нитку меняю сам, — сказал он. — Схрон бросаю, если иду по длинной.

— Меняешь.

— И за вами никто не идёт. Ни при каких.

— Верно.

— И людей я вывожу, когда решу. Хоть в ту же минуту.

— Выводишь.

— Есть, — отрезал старшина.

Впереди, за камышами, чернел город. Кот остался в землянке за моей спиной, дверь придавлена жердью. Девочка, которой я его обещал, — за тысячу вёрст, если жива. А человек в чистых городских ботинках ходит по депо и спрашивает, сколько ей лет.

Из всего, что я людям обещал, сегодня у меня на руках не было ничего.

Выход был по воде. Тёмная стоячая жижа доходила до щиколоток. Мы двигались медленно, стараясь не плескать. Архип шёл последним и убирал след у входа. Голыми руками поднимал примятую траву, разравнивал мох, расправлял камыши, чтобы примятые стебли не указывали направление.

Мы прошли с версту, когда навстречу из ельника выскользнул Чук. Босой, мокрый по грудь, щиколотки в крови от осоки.

— Дядька Гена сам вышел мне навстречу к вешке, до ямы я не дошёл.

Сначала Чук доложил своё. Потом передал чужие слова, как учили:

— Старик перенёс точку. Не переезд — водокачка. Час прежний.

— Повтори.

Чук повторил. Слово в слово.

Я остановился.

— Третий раз за трое суток, — сказал я Архипу. — Будка, сарай, переезд. Теперь водокачка.

Архип промолчал, но по лицу было видно: ему это нравилось не больше, чем мне.

Версий было две, и обе рабочие. Первая: старик бережёт людей — места засветились, за переездом могли следить, и он сдвигает точку, чтобы оторвать хвост. Вторая: он ведёт нас туда, где удобнее не нам. Водокачка стоит на открытом, подходы просматриваются, прятаться там негде.

А была и третья мысль, и она мне не понравилась отдельно.

Водокачка — то самое место, откуда Архип должен видеть обходчика, чтобы запустить Фрола к стрелке. Старик перенёс встречу ровно туда, где в эту ночь и без него будет лежать мой человек.

Совпадение. Или кто-то знает про нас чуть больше, чем должен.

Отменять я не стал. Отменить — значит потерять ночь, а ночь у нас одна. Значит, проверяем подходы.

Я распределил задачи вслух, чтобы Архип и Фрол услышали.

— Архип. Идёшь первым, ложишься за час. Смотришь не на площадку, а на подходы. Больше двух посторонних, свежая боковая тропа или человек, который не уходит после срока, — контакт отменяется, и ты уходишь, не дожидаясь меня.

— Понял.

— И считай время назад. К часу встречи ты уже должен лежать на своей позиции у водокачки, а не добегать к ней в последний момент. Не успеваешь закончить проверку — говоришь сразу. Тогда Фрол к стрелке не идёт вообще.

Старик подумал.

— Успею. Если у старика там чисто.

— Не будет чисто — значит, старик сам всё отменил.

— Фрол. После развилки — к яме под гривой. Сидишь там и один к путям не суёшься, даже если тебе покажется, что мы опоздали.

— И заряд при мне, — буркнул старик, поправляя мешок на плече.

— И заряд при тебе. Возьмут тебя — у отряда не останется ни сапёра, ни аммонала, и всё это кончится вместе с тобой.

— Тогда не возьмут, — сказал Фрол и ушёл первым.

— После встречи я иду к кирпичне, к Ганне, — сказал я Архипу. — Пересчитаю восьмерых своими глазами и только после этого дам сигнал Гене. Не пересчитаю — сигнала нет, и никто ничего не начинает.

— Чем сигнал? — спросил Архип.

— Через Чука. Он передаст Гене одно слово: «вышли». Не дождётся Гена этого слова — клипсы не ставит и уходит по канаве.

Архип ушёл к водокачке — ему ложиться за час. Я дал ему отойти шагов на триста и пошёл за ним.

К водокачке я вышел за полчаса до срока. Залёг в бурьян у насыпи и стал ждать знака. Условились просто: Архип дважды подаёт голос выпью — значит, чисто, можно идти.

Крика выпи не было.

Зато наверху, на площадке водокачки, где света не бывает ни в одну ночь, кто-то зажёг фонарь.